Читаем Византийский айфон полностью

Опять послышался крик Аркадия, похоже, погоня была уже в подземелье. Преодолевая брезгливость, готовый почувствовать запах нечистот, я медленно двинулся вперед. К тому моменту, когда я опять выбрался на сухое место, я уже различал тусклое продолжение подымающегося коридора и поторопился вперёд вверх, к свету. Чем дальше я поднимался, тем ярче лился свет из маленьких отверстий на потолке. Капель тоже усилилась, почти превратившись в легкий дождик. В лучах солнца капли сверкали перед тем, как исчезнуть в темноте под ногами. На кирпичном полу стали видны черные ручьи, которые текли мне навстречу, наполняя лужу. Стекавшая жидкость пузырилась и от неё шёл пар. Уже не пытаясь обходить струйки, я быстрым шагом шёл вверх. Тяжелая капля разбилась о мой лоб, я стёр ее и поспешил дальше. Стало совсем светло. Коридор заканчивался запертой дверью, дальше идти было некуда. Я стоял в растерянности перед дверью, слушая, как колотится сердце.

Я взглянул на бурое пятно, оставшееся на ладони. Ещё не уверенный, я посмотрел назад по коридору на рубиновые блики от преломленного каплями света. Всё это была кровь, я был весь забрызган кровью. Я понял, что капли падавшие с потолка, ручьи и лужа — все состояло из крови, свежепролитой наверху в городе.

<p>36</p>

Император, кажется, понимал по-итальянски. Пристально посмотрев на меня, он ничего не сказал, опустил меч и, прикрыв глаза от солнца ладонью, припал к узкому окну наружу. Оторвался и молча посмотрел на меня. Не зная, чего он от меня ждёт, я посмотрел в соседнюю бойницу. Я мало что увидел: кусок какого-то дворика, залитого солнцем, в отдалении — нескольких турок, сидящих на земле. Было тихо, лениво шелестел ветер в деревьях, слышались крики чаек. «Айма», — неожиданно прозвучало сзади совсем близко. Я выругался по-русски и обернулся. Император стоял за моей спиной, выставив вперёд меч. Видимо, он вышел из углубления в стене. Черные глаза смотрели пристально, на смуглом лице была неприязненная улыбка. Мне показалось, что в таком настроении ему ничего не стоит ткнуть меня мечом. Не хватало, чтобы меня убил "свой", грек. Я не стал пускаться в сложные объяснения, чтобы не разозлить вооружённого человека в день, когда кровь льётся, как вода. Я сказал по-итальянски, что я русский, что меня чуть не убили, что я бежал от турок.

«Турки», — пожал я плечами, обернувшись к императору. Я боялся надолго выпускать его меч из поля зрения. Меч был опущен, император никак не отреагировал. Он менялся на глазах: стал терять энергию, сутулиться. Глаза его потухли, лицо стало мрачным, постарело. Стало видно, что ему лет пятьдесят.

«Мы в ловушке», — напомнил я, показав на уходящий вниз темный коридор с кровавой капелью.

Император продолжал молчать, погружаясь в свои мысли. Если у меня и была надежда, что он знает куда идёт, и я спасусь, следуя за ним, то она исчезла. Император, как будто готовясь к смерти, сел на пол, положил рядом меч и закрыл глаза.

<p>37</p>

Итак, ждать спасения мне было неоткуда. Мы были в захваченном городе, нас ожидала смерть или рабство. Долго ли мы сможем отсиживаться в этом тупике? Рано или поздно Аркадий приведет турок. Один раз мне даже показалось, что я слышу плеск шагов по луже. Но никто не шёл: видимо, трудно было убедить турок бросить своих пленников и ловить беглецов в подземелье.

От нечего делать я опять посмотрел в бойницу: беззаботно сидевшие турки, поднялись на ноги и, торопливо отряхиваясь, и оглядываясь, быстро ушли из поля зрения.

«Турки уходят», — мне показалось, что мы можем безопасно выйти, я не задумался, о том, что за сила могла так легко прогнать разбойничающих солдат. Эта сила не заставила себя ждать — запертая дверь дернулась и, после нескольких негромких фраз на турецком, затряслась под чьими-то ударами. Удары становились слаженнее и мощнее, дверь должна была вот-вот рухнуть. Император вновь ожил и вскочил с мечом в руках.

Вдруг удары прекратились, гнусавый голос приказал что-то по-турецки. Шум у двери затих, послышались удаляющиеся шаги. Я осознал, что в течение этих долгих секунд я стоял, вжавшись спиной в стену и поджав живот.

Император по-товарищески улыбнулся мне. Впервые, он внимательно посмотрел на меня.

«Ты странно одет. Откуда ты?» — спросил он.

«Я русский, — повторил я. — я из России, из Москвы»

«Ты похож на боярина. Ты посол моего брата?… — тут Император сделал видимое усилие, пытаясь вспомнить. — …посол моего брата Granduca Василия?»

Я не помнил, царя с таким именем, но зато вспомнил обидный анекдот про посла Вышату.

«Я не посол, я простой человек, художник», — гордо ответил я.

Снаружи раздались голоса — император подскочил к бойнице и жадно выглянул в неё. Голоса затихли. «Giannizzero», — произнёс император, припав к окну. Оторвавшись, он продолжил расспрашивать: «Давно ты приехал в Констатинополь?»

«Вчера», — честно ответил я.

Перейти на страницу:

Похожие книги

Аламут (ЛП)
Аламут (ЛП)

"При самом близоруком прочтении "Аламута", - пишет переводчик Майкл Биггинс в своем послесловии к этому изданию, - могут укрепиться некоторые стереотипные представления о Ближнем Востоке как об исключительном доме фанатиков и беспрекословных фундаменталистов... Но внимательные читатели должны уходить от "Аламута" совсем с другим ощущением".   Публикуя эту книгу, мы стремимся разрушить ненавистные стереотипы, а не укрепить их. Что мы отмечаем в "Аламуте", так это то, как автор показывает, что любой идеологией может манипулировать харизматичный лидер и превращать индивидуальные убеждения в фанатизм. Аламут можно рассматривать как аргумент против систем верований, которые лишают человека способности действовать и мыслить нравственно. Основные выводы из истории Хасана ибн Саббаха заключаются не в том, что ислам или религия по своей сути предрасполагают к терроризму, а в том, что любая идеология, будь то религиозная, националистическая или иная, может быть использована в драматических и опасных целях. Действительно, "Аламут" был написан в ответ на европейский политический климат 1938 года, когда на континенте набирали силу тоталитарные силы.   Мы надеемся, что мысли, убеждения и мотивы этих персонажей не воспринимаются как представление ислама или как доказательство того, что ислам потворствует насилию или террористам-самоубийцам. Доктрины, представленные в этой книге, включая высший девиз исмаилитов "Ничто не истинно, все дозволено", не соответствуют убеждениям большинства мусульман на протяжении веков, а скорее относительно небольшой секты.   Именно в таком духе мы предлагаем вам наше издание этой книги. Мы надеемся, что вы прочтете и оцените ее по достоинству.    

Владимир Бартол

Проза / Историческая проза