Неостановимо влечёмся к православию, чьё враждебное отношение к иным конфессиям и жажда приобщения к светской власти провозглашаются патриархией РПЦ всё более открыто, причём при нашей отнюдь не только моральной поддержке. – Под знаком религиозного «ренессанса» РПЦ наращивает своё превосходство над другими религиями путём поражающих воображение затрат на реставрацию и постройку бесчисленного количества монастырей и храмов (для народа в целом православная вера обходится слишком дорого, что вряд ли оправданно в условиях всеми признаваемой нищеты). – Практически подавлено конституционное право россиян не исповедовать никакой религии, то есть право на атеизм (будто бы он всегда – воинствующий). – СМИ открыто выражают согласие на сращивание интересов православия с интересами официальной власти, чем последняя понуждается к существенным уступкам перед РПЦ – в ущерб остальным конфессиям.
Но если право так бесцеремонно попирается во внешнем и наглядном, то ещё плоше обстоят дела с вещами на уровне подсознания. Для ряда медийных программ закон в той же ст.4 запрещает использование скрытых вставок, воздействующих на подсознание или оказывающих вредное влияние на здоровье. Однако сказать хотя бы о том, каким образом и кому надлежит определять нарушение такого запрета, просто пока абсолютно нечего – ни законодателям, ни тем, кто исполняет и охраняет законы.
Всем хорошо понятно, в чём тут дело. Над тем, как реально обеспечить ограничения, не очень-то хотелось утруждаться. А очень большой свободы хотелось. Если же бы существовала возможность измерить её в конкретном, а не в сравнительном объёме, то не исключено, что в наличии нисколько её не больше, а то, может, и на много меньше ограничений. Тех, которые часто позарез нужны во здравие перво-наперво ей же – свободе. И у нас от стыда за такую выхолощенную свободу хватило бы решимости это признать?
Сделать это пора бы давно. Если медлить и стараться ничего не замечать, то, как было и раньше, останется только изображать святочное «благородное» недоумение насчёт того, откуда берутся антиглобалисты, скинхеды, экстремисты, другие разного рода политиканствующие и до времени аполитичные фанаты, террористы наконец. Прочь лицемерие! Они появляются прямо из нас. Из наших ущербных общих пониманий свободы, порою никак не соотносимых с обилием узаконенных обязанностей и ограничений…
Глава девятая. Цензура
Это те запреты, которых в обществе, имеющем блага в виде возможного или фактического участия граждан в широком потреблении и распространении информации, неотчётливо боятся и притом иногда боятся больше всего. «Дух» такой боязни имеет свойство приобретать повальный характер особенно там, где возникает плотное предложение результатов интеллектуального труда или же очень недостаёт управленческого плюрализма.
Если говорить об опасениях применительно к России новейшего времени, то их первой и вроде как бы главнейшей причиной называют обычно то исходящее от государственной подконтрольности запрещение форм и содержания большого числа сведений, которое СМИ и другие учреждения страны, а также и граждане ощущали на себе в её давнем и совсем близком прошлом.
Однако объяснять страх влияниями лишь таких мрачных реминисценций, думается, не вполне корректно и справедливо, поскольку этим бы обозначалось поистине суеверное желание отмолиться, не признавая грехов за собой.95
Хотя со счёта сбрасывать влияния прошлого тоже нельзя. Как опять же нельзя впадать и в другие крайности и выводить опасения, скажем, из неустойчивого и недостаточного экономического развития общества в текущий период; из неоправдавшихся надежд на деятельность новых СМИ и властей – по отношению к СМИ и проч. Всё тут сложнее и утончённее.
На это указывает постоянный не убывающий острый накал дискуссий, в ходе которых чем дальше, тем больше говорят, может быть, даже не о запрете цензуры как таковом, а, собственно, о ней самой, о её, да будет позволено так выразиться, доподлинной природе. Чем она является? Можно ли считать вполне устраивающим общество решение проблемы в свете того факта, что государством запрет цензуры провозглашён ведь не только в законе о СМИ, но ещё и в конституции?
В таких вопросах не должно быть ничего зазорного. Ведь как бы кому ни хотелось удовлетвориться уже будто вполне основательной проработкой данной задачи в рамках публичного права, невозможно не считаться и с бытующей пока в обществе традицией расширительного, «простого», «неофициального» толкования цензуры.