— Да, ваша светлость.
— Простите. Вернемся к занятиям.
И, что-то объясняя ей, Теодор твердо сказал себе: «Я клянусь честью дворянина, что никогда и ничем не проявлю своих чувств к Бланчефлер до ухода Маршбанкс. Как бы трудно ни было! А когда Марш оставит мой дом — вот тогда я откроюсь Бланш!.. Я буду делать все, чтоб она доверилась мне… Боже мой, а если она оттолкнет тебя, Тед? Что тогда?.. А именно так и случится. Разве может такая девушка, как Бланш, стерпеть, что такой урод, как я… Да она рассмеется мне в лицо! Когда-то на ее месте я поступал так же… Что тогда со мной будет? Но нет! Она — не я. Даже сейчас я бы уже так не поступил… Особенно сейчас! Она не жестока, она добра и милосердна… И если она мне поверит, я сделаю все, чтобы заслужить ее любо… Ты бредишь, Теодор! Ты посмотри на себя! Посмотри, если забыл! И посмотри на нее. Эта девушка явилась мне на погибель… Она мучает меня пуще, чем Маршбанкс и ее вампиры. И если с болью от их жестокости я научился жить, то с болью от безразличия Бланш я жить не смогу! Ее равнодушие убьет меня… Бланш, неужели Марш знала?.. Неужели это еще одно ее „развлечение“?.. Она превзошла себя! Когда я полюбил?.. Сколько чувств! От них и радостно, и больно, и страшно! Да, я ни за что не отказался бы от любви! И если все же Бланш мне поверит, я… Тед! Боже… Если она поверит — я стану прежним! Ко мне вернется моя красота! И тогда… тогда… Как я мог забыть? Тогда я пущу в ход все свое обаяние, все свои приемы… Она не сможет устоять! И в тот великий день я сделаю ее миледи герцогиней… Бланчефлер де Валитан!»
Звонкий смех девушки, пытавшейся непослушными пальцами сыграть гамму, слился со счастливым смехом герцога. Теодор не мог не восхищаться ею…
Каждый день им приносил что-нибудь новое, неожиданное. Бланш была способной ученицей и быстро освоила чтение с письмом, равно как и нотную грамоту: она уже свободно выполняла все задания, предлагаемые ей «учителем», и Тед счел возможным давать ей книги по географии и по истории. Он получал огромное наслаждение от того, что рассматривал вместе с девушкой ту или иную книгу и объяснял что-то Бланш, примостившись на подлокотнике ее кресла. Через некоторое время молодой человек понял, что его возлюбленная готова и к изучению иностранных языков, а также латыни. В самом деле, девушка схватывала все удивительно быстро… словно по волшебству. И если бы оба не были так увлечены своими занятиями, то непременно бы обратили на это внимание…
Занятия занимали все их свободное время, но одновременно помогали юноше держать себя в руках. День ото дня его любовь росла и крепла, смешиваясь, с одной стороны, с безумной страстью, а с другой — с огромным уважением и нежностью. Длительная привычка все чувства хранить в себе еще помогала Теодору держать данное себе слово, но порой ему требовалась для этого вся сила воли.
«В моих намерениях нет ничего плохого, — говорил сам себе герцог. — Просто иногда так сложно удержаться от попытки поцеловать хотя бы ее руку… или сказать Бланш, какая она милая… прекрасная… неповторимая… Но не время. Еще не время!»
А девушка, с увлечением занимаясь всем, чему учил ее герцог — она уже играла небольшие сонаты, — была так захвачена всем, что пришло в ее жизнь вместе с просвещением, что совсем не замечала чувств Теодора. Он был для нее интересным человеком, хорошим другом, к которому она очень привязалась, которому была благодарна… но Бланш не думала о нем, как о мужчине.
И Теодор прекрасно это видел.
Иногда отчаянию его не было предела, однако оно быстро проходило. Как каждый влюбленный, в глубине души он надеялся рано или поздно добиться взаимности… Тед знал, что ему придется бороться за свою любовь — и был полон решимости сделать это.
Бланш настолько далека была от мысли о любви, что не догадалась о чувствах Теодора, даже когда случайно наткнулась на его дневник и прочла из любопытства несколько страниц.
Тед плохо спал ту ночь и уснул в своем кабинете после обеда, и Бланчефлер, явившись на занятия, застала его спящим. Он сидел в кресле у книжного шкафа, голова его была запрокинута на край спинки, глаза закрыты, а губы улыбались чему-то светлому и далекому. Руки молодого человека свешивались с подлокотников, на коленях лежала открытая тетрадь — которую он, видимо, перечитывал.
Бланш остановилась, потрясенная. В этот момент она залюбовалась герцогом, и, хоть внешне он нисколько не похорошел, какая-то внутренняя красота пробивалась сквозь чары Маршбанкс, как свет — через темную ткань. Какая-то чистота и умиротворенность исходили от всей его фигуры, от закрытых глаз, от улыбки, от самой позы. И даже черты лица… Сейчас, как никогда прежде, Бланш бросилась в глаза их тонкость и четкость. Даже в этом облике!
«Как я раньше не замечала?..» — поразилась девушка.
Она осторожно подошла, взяла тетрадь и, движимая вполне естественным любопытством, прочла: