Читаем Сталин против рептилоидов полностью

Сталин остался один, он шёл по ночной Москве, к своему автомобилю. В домах почти не горели окна, только одинокий электрофонарь бросал жёлтый круг на мостовую, и на улицах никого не было. Было очень тихо. И пусто вокруг. Совсем пусто.

И было ему не очень хорошо, и очень одиноко. Он сейчас мысленно прощался с людьми, с которыми был знаком многие, многие годы. И только сейчас он понял, что остался один. Совсем один. И даже то, что его ждал товарищ Андреев, и автомобиль, не меняли кардинально ситуации.

<p>Глава 16</p>

Шалва Семёнович Аджания приехал из Тифлиса совсем недавно, три месяца назад, чтобы познакомиться со своим руководителем, товарищем Толмачёвым и уже отсюда, из Москвы, поехать с ним на место его нового назначения. Товарищ Аджания занял очень высокий пост для своих юных лет. Стать секретарём такого перспективного партийца как Владимир Николаевич было большим везением. Но Шалва не считал это везением, он был уверен, что занимает пост по заслугам, ведь из Тифлиса Аджания приехал не один. У него была семья, ещё пять лет назад товарищи выделили ему общественную самку. Самка была тощей и не молодой. Тем не менее, получить самку в его годы мог только очень талантливый товарищ. Каким Шалва Семёнович и был.

Он и его самка взяли себе двух маленьких детей сирот, чтобы быть похожими на обычную семью. И Шалва собирался делать карьеру при Толмачёве, отдавая этому всего себя и тут неожиданно, вопреки всем ожиданиям, его старая самка, сменившая за свою жизнь десятки мужей-хозяев, понесла. И сделал кладку. И в кладке оказалось живое яйцо. И уже тут в Москве, из яйца вылупился слабый и больной, уродливый, но живой сын Шалвы. Первый сын Шалвы. Его самка в ритуальном порыве съела, первого мальчика, одного из усыновлённых ими детей, чтобы жизнь настоящего сына была счастливой. И Шалва не возражал. Он дал ей статус «уважаемой». И даже объявил её женой перед всеми. И, как положено, дал ей имя. Он назвал её Лале. Ну, а раз он дал ей имя значит, она имела полное право просить для себя одно желание. И его старая, тупая жена сказала:

– Хочу чтобы мой сын, Булатик, жил тут, в Москве. Тут он станет великим.

Безмозглая, старая тварь, с этой своей изгрызенной предыдущими мужьями кожей на загривке, со шрамами от их когтей на ребристых боках и тощих бёдрах, как она могла попросить его о таком. Как она не понимала, что выполнение брачного обещания перечеркнёт его возможность сделать карьеру с Толмачёвым. Ведь Шалве в таком случае придётся отказаться от такого перспективного места секретаря и просить у семьи нового места. Просить, унижаться и клясться в верности. А он не хотел просить, ведь просить, это либо получить унизительный отказ, либо надолго стать должником благодетеля.

После просьбы жены, Шалва впал в оцепенение на шесть часов, сидел в тёмном углу и даже веком не шевелил, даже когда мухи залезали к нему в глаза чтобы пить его солёные выделения. Сидел и думал, думал и думал, что делать. Он не мог придумать, как выполнить брачное желание жены так, чтобы его карьера не пострадала.

Хотя, чего уж там, в глубине души он и сам хотел тут остаться. Ему здесь очень нравилось, одно слово Москва! Шикарные теплые квартиры, автомобили с шофёрами, много вкусной еды. И главное обалденные, молодые, благоухающие своими клоаками самки, готовые к спариванию. Самки с жирными бёдрами и мясистыми боками. Их тут было много, очень много. Так много, что от их запаха в помещениях семьи кружилась голова.

Да, уезжать из столицы с её возможностями и соблазнами в провинциальный Кисловодск с Толмачёвым ему очень не хотелось, очень. Но это было необходимо.

А с просьбой жены что-то нужно было делать, и он решил: Позвал жену и велел ей приготовиться к спариванию.

Она пришла готовая, встала в позу, и тогда товарищ Аджания навалился на неё сверху, словно страсть обуяла его, обхватил её как следует, чтобы ограничить подвижность и… Перекусил ей шейные позвонки. Лале даже не успела зашипеть, сдохла быстро и без мучений.

Она уже давно была ему не очень приятна. Он совокуплялся с ней только от того, что другие самки к нему бы не пошли. Слишком незначителен был ещё товарищ Аджания.

Он был не голоден, и совсем не хотел её, но ритуал уважения к матери своего первенца Шалва исполнил, он разгрыз и съел её голову. Остальное есть не стал: старое мясо, почти сухое, без жира. Вывез его за город и закопал.

В семье он сказал, что она была стара, и умерла во время спаривания. Такое случалось, муж, обалдевший от переизбытка гормонов, мог порвать самку когтями и клыками слишком сильно, молодые, толстокожие самки с плотными пластами жира выдерживали, и быстро выздоравливали, а вот старые и тощие иногда погибали, не пережив соития.

Перейти на страницу:

Похожие книги