Не придут в купе и не убьют. Увы и ах. Надо попытаться уснуть. Уже почти утро. Хватит фантазий. Пора привыкнуть к вычитанию: минус два, хорошо, пусть будет минус два. Со временем все перестает казаться ужасным и даже странным, привычка тому порука. Открою-ка черный томик, что всегда лежит здесь, под рукой, на столике. «…Разум мой с той поры научил меня, что осуждать что бы то ни было с такой решительностью, как ложное и невозможное, – значит приписывать себе преимущество знать границы и пределы воли господней и могущества матери нашей природы; а также потому, что нет на свете большего безумия, чем мерить их мерой наших способностей и нашей осведомленности. Если мы зовем диковинным или чудесным недоступное нашему разуму, то сколько же таких чудес непрерывно предстает нашему взору! Вспомним, сквозь какие туманы и как неуверенно приходим мы к познанию большей части вещей, с которыми постоянно имеем дело, – и мы поймем, разумеется, что если они перестали казаться нам странными, то причина этому скорее привычка, нежели знание,
и что, если бы эти же вещи предстали перед нами впервые, мы сочли бы их столь же или даже более невероятными, чем воспринимаемые нами как таковые…»
4
Тряхнуло, неглубокий сон ссыпался куда-то в затылок. Встали. За окном говорят, громко говорят на китайском. Черт. Сколько времени? Семь утра. Спал часа два, не больше, но странная бодрость, даже легкость. Ничего, две недели впереди, отосплюсь. Надо выйти в коридор, что ли, посмотреть, какой он, город Y.
Конечно, никакого города за окном не видать – только перрон, на нем несколько полицейских, пара человек в штатском, носильщики в мышиной форме. Серый свет, как обычно, ни намека на то, что мир, солнце, желтый, красный или зеленый, не говоря уже о просто белом, где-то существуют. Есть только эта платформа, тщательно выметенная, на ней стоят и передвигаются дюжина озябших мужчин. Впрочем, почти никто не скукожился, даже воротники не подняли. Двое курят, и огоньки сигарет обнадеживают – они все-таки другого цвета, они горят, живут, сигареты, вспыхивая, движутся к своему концу, а не стынут в ровно освещенном сером четырехугольнике. В конце коридора, у закрытой двери сидят в полной форме проводники. Понятно, межконтинентального вагона не откроют, так что им дежурить – вдруг кто-то из пассажиров решит сбежать и остаться навсегда в Поднебесной Народной Республике? В другом конце коридора, сквозь стекло двери, ведущей в тамбур, видно, что дверь в вагон-ресторан заперта. Наверное, с той стороны сидят и дежурят официанты. Интересно, что на них? Полное официантское обмундирование? Или есть какая-то другая специальная форма для торжественных случаев, связанных с государственным интересом? Мундиры? Фуражки с кокардами? Эполеты с бахромой? Сапоги со шпорами? Вооружены ли они? Мне нравится думать, что они сидят там молча, с прямыми спинами, друг против друга по бокам запертой двери, в полном обмундировании маньчжурского дворцового стражника, в руках – алебарды. Впрочем, не знаю, чем была вооружена дворцовая стража правителей династии Цин, скажем, XVIII века или XIX-го, не столь важно, кажется, там мало, что изменилось. Надо бы спросить, но кого, в отсутствии гугла? Кстати, гугл. Проверим. Нет, никаких интернетов не наблюдается. Обманули. Скажут потом, мол, приносим глубочайшие извинения, не смогли починить, пока стояли в прекрасном городе Y. Придется потерпеть до границы. Осталось относительно недолго. Пока же, чтобы как-то компенсировать неудобства, связанные с отсутствием Интернета, мы за счет компании устроим пассажирам торжественный обед с бесплатными напитками китайского производства. Как известно, история некоторых из них затеряна глубоко в прошлом. Есть свидетельства, что еще в эпоху династии Юань в некоторых провинциях открыли секрет возгонки закваски из сорго…