Читаем Неймдроппинг полностью

из продажной глины, некому здесь свои показать работы. Пусть меня

любят все, что печальна повесть, выданная сокурсником за обедом,

город мечты твоей теперь замело весь, и никто не молчит за тобою

следом, пишут: «Надежды нет», собирают мелочь в шапку, поют: «Я

буду с тобою всё же». Это легко и город безбожно бел, ночь, в Русском

музее было вот так похоже. Сколько клялись вернуться сюда через

год всё те же, не изменив предложение ни на йоту, ходишь по городу

в  белоцерковском  беже,  все  тебе  машут,  бросают  в  водицу  соду,

просят за здравие пить и ругать порядки, предотвращение сложного

инцидента  нашей  любви,  помидоры  берите,  с  грядки,  дом  в  Сен-

Дени и хорошая, впрочем, рента. Пуще огня бояться и пуще пепла,

пуще  в  ночи  не  тлеющего  металла  только  того,  что  наша  любовь

окрепла и никуда надолго не отпускала, разве что в ближний киоск,

где  дешевле  «Орбит»,  и  станционный  смотритель  девице  Ксенье

гладит  плечо,  и  девицу  слегка  коробит,  но  марципаны  слишком

сладки, варенье капает с ложечки в чай. Сколько ждали зиму, чтобы

зарыться покрепче под одеяло, и на подушки капать отныне гриму,

время, что есть, отличается слишком мало и от того, что не видимо

глазом чутким из-под земли какой-нибудь землеройки (было тепло,

научились смеяться шуткам и записались на курсы шитья и кройки,

выбрали место, где быть сему граду полну и приходить с верблюдами

караванам,  и  под  копиркой  скрываться  Большому  Мольну),  некие

тексты, что греют своим изъяном, столь же ценны, как и память твоя

дверная, к камню привязаны, с плеском на дно морское, входишь в

девятый круг, никого не зная, и закрывают на ночь депо тверское.

Неймдроппинг-2

Привозил  ей  шелка  и  пряности,  говорил:  «Спи,  душа  моя»,

невесомости,  невозбранности,  невозможности  бытия  ни  к  чему

теперь  (любишь  серенькой  без  попыток  сойти  за  быт),  заговором

на юность, керенкой всё на свете переболит. На земле только сны и

мельницы, только лесенки и мосты, лавром венчаны рукодельницы, а

тебе невдомек, что ты без печали изюма булочной будто горше еще к

весне, на пыли написала уличной mene tekel in vino ve…. Проходные

проходят,  прочие  и  на  прочерки  не  глядят,  носят  прочь  кирпичи

рабочие,  разливают  по  бочкам  яд.  У  тебя  есть  душа  и  кончики

иссеченных  душой  волос,  и  кладут  на  бумагу  пончик,  и  что  еще

детям ты принес. Смерти нет, это всё из ряда ли выходящее кто куда,

ничему  для  себя  не  рада  ли,  красным  красная  борода,  и  детишкам

морошку  красную,  полдень  близится  на  часах,  приходи  на  поляну

ясную, пальцем в небо, лицом во прах.

***

Нам некуда больше стремиться, две жизни не виделся с ней, любовь

– перелетная птица, ямщик, нажимай на replay. Две жизни мечтаю о

малом, и песни, что пела нам мать, укрой нас своим одеялом, в большое

себя не собрать. Лелеял и холил, по холке давление сфер измерял, из

сена торчали иголки, не слишком ли бисер наш мал. Она и горда, и

прекрасна, и в тереме светлом живет, и жарит форель ежечасно, и

капает с веточки лёд. Пишу я вам, боле чего же, от боли, подобной

моей,  какой-нибудь  холод  по  коже,  конверт,  говорили,  заклей,  а  я

не  послушался,  вышел  на  самый  трескучий  мороз,  и  пение  птичье

услышал  с  капелью  весеннею  слёз,  и  из  лесу  вышел  на  стрежень,

качая седой бородой, наш батюшка, луг его Бежин, опять повышают

надой.  Нам  некуда  больше  стремиться,  сидим,  распиваем  в  лесу,  и

море февральское снится, и птицу в конверте несу, и в терем тот нет

ему ходу, и даже совсем никому – мы зря узнавали погоду на тихую

36

зиму в Крыму.

***

37

Свой  органайзер  выкупил,  четверг  ли,  один  корвет  отправлен  на

Ямал, мой старший брат учился в Гейдельберге и на латыни шибко

понимал. Теперь ему из захолустий прочих о превращениях отчеты

шлют, он нанимает нянек и рабочих, гудочников – надежду на уют

не потерял еще, влачит покуда любовь, как замусоленный шлафрок,

мануфактурных черепков посуда в век просвещения идет не впрок,

и  смс  придет  «Чудит  наш  барин,  сегодня  школа,  завтра  verbatim,

выносят пепел из господских спален, забвения процесс необратим».

Свой органайзер выкупил, в закладе лежал три года и четыре дня,

три луидора получил от дяди по завещанию, в стране ценя всего лишь

быт налаженный и реку, что мимо карт и ценностей течет, и ничего

не нужно человеку, а то, что нужно, здесь наперечет. И то, что яблоко

ценней Ньютона, известно всем со школьного двора, и зеленеет наших

знаний крона, теория прекрасна и сыра. Не удержать себя, побег за

благом закончится в начальной точке здесь, не перешло поместье по

бумагам, и не прошила плоть благая весть, что всё само куда-нибудь

прибудет и там себя баюкать будет всласть, кто в молоке утоп, и воду

студит, чтоб в молоко еще раз не упасть.

 ***

Вернули  тебя  спозаранку  в  любовные  сети  живой,  предательски

вертят  шарманку,  и  катишься  вниз  головой.  Катиться  ну  что  за

наука  (катись  и  катись  без  труда),  зависеть  от  скорости  звука,

ночами играть в города, ночами для мягкого знака свой город опять

Перейти на страницу:

Похожие книги