Читаем The Black Swan: The Impact of the Highly Improbable полностью

Silent evidence pervades everything connected to the notion of history. By history, I don’t just mean those learned-but-dull books in the history section (with Renaissance paintings on their cover to attract buyers). History, I will repeat, is any succession of events seen with the effect of posteriority.

This bias extends to the ascription of factors in the success of ideas and religions, to the illusion of skill in many professions, to success in artistic occupations, to the nature versus nurture debate, to mistakes in using evidence in the court of law, to illusions about the “logic” of history—and of course, most severely, in our perception of the nature of extreme events.

You are in a classroom listening to someone self-important, dignified, and ponderous (but dull), wearing a tweed jacket (white shirt, polka-dot tie), pontificating for two hours on the theories of history. You are too paralyzed by boredom to understand what on earth he is talking about, but you hear the names of big guns: Hegel, Fichte, Marx, Proudhon, Plato, Herodotus, Ibn Khaldoun, Toynbee, Spengler, Michelet, Carr, Bloch, Fukuyama, Schmukuyama, Trukuyama. He seems deep and knowledgeable, making sure that no attention lapse will make you forget that his approach is “post-Marxist,” “postdialectical,” or post-something, whatever that means. Then you realize that a large part of what he is saying reposes on a simple optical illusion! But this will not make a difference: he is so invested in it that if you questioned his method he would react by throwing even more names at you.

It is so easy to avoid looking at the cemetery while concocting historical theories. But this is not just a problem with history. It is a problem with the way we construct samples and gather evidence in every domain. We shall call this distortion a bias, i.e., the difference between what you see and what is there. By bias I mean a systematic error consistently showing a more positive, or negative, effect from the phenomenon, like a scale that unfailingly shows you a few pounds heavier or lighter than your true weight, or a video camera that adds a few sizes to your waistline. This bias has been rediscovered here and there throughout the past century across disciplines, often to be rapidly forgotten (like Cicero’s insight). As drowned worshippers do not write histories of their experiences (it is better to be alive for that), so it is with the losers in history, whether people or ideas. Remarkably, historians and other scholars in the humanities who need to understand silent evidence the most do not seem to have a name for it (and I looked hard). As for journalists, fuhgedaboudit! They are industrial producers of the distortion.

The term bias also indicates the condition’s potentially quantifiable nature: you may be able to calculate the distortion, and to correct for it by taking into account both the dead and the living, instead of only the living.

Silent evidence is what events use to conceal their own randomness, particularly the Black Swan type of randomness.

Sir Francis Bacon is an interesting and endearing fellow in many respects.

He harbored a deep-seated, skeptical, nonacademic, antidogmatic, and obsessively empirical nature, which, to someone skeptical, nonacademic, antidogmatic, and obsessively empirical, like this author, is a quality almost impossible to find in the thinking business. (Anyone can be skeptical; any scientist can be overly empirical—it is the rigor coming from the combination of skepticism and empiricism that’s hard to come by.) The problem is that his empiricism wanted us to confirm, not disconfirm; thus he introduced the problem of confirmation, that beastly corroboration that generates the Black Swan.

<p>THE CEMETERY OF LETTERS</p>

The Phoenicians, we are often reminded, produced no literature, although they allegedly invented the alphabet. Commentators discuss their philistinism from the basis of this absence of a written legacy, asserting that by race or culture, they were more interested in commerce than in the arts. Accordingly, the Phoenician invention of the alphabet served the lower purpose of commercial record keeping rather than the more noble purpose of literary production. (I remember finding on the shelves of a country house I once rented a mildewed history book by Will and Ariel Durant describing the Phoenicians as the “merchant race.” I was tempted to throw it in the fireplace.) Well, it now seems that the Phoenicians wrote quite a bit, but using a perishable brand of papyrus that did not stand the biodegradative assaults of time. Manuscripts had a high rate of extinction before copyists and authors switched to parchment in the second or third century. Those not copied during that period simply disappeared.

Перейти на страницу:

Похожие книги

Мсье Гурджиев
Мсье Гурджиев

Настоящее иссследование посвящено загадочной личности Г.И.Гурджиева, признанного «учителем жизни» XX века. Его мощную фигуру трудно не заметить на фоне европейской и американской духовной жизни. Влияние его поистине парадоксальных и неожиданных идей сохраняется до наших дней, а споры о том, к какому духовному направлению он принадлежал, не только теоретические: многие духовные школы хотели бы причислить его к своим учителям.Луи Повель, посещавший занятия в одной из «групп» Гурджиева, в своем увлекательном, богато документированном разнообразными источниками исследовании делает попытку раскрыть тайну нашего знаменитого соотечественника, его влияния на духовную жизнь, политику и идеологию.

Луи Повель

Биографии и Мемуары / Документальная литература / Самосовершенствование / Эзотерика / Документальное
10 мифов о КГБ
10 мифов о КГБ

÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷20 лет назад на смену советской пропаганде, воспевавшей «чистые руки» и «горячие сердца» чекистов, пришли антисоветские мифы о «кровавой гэбне». Именно с демонизации КГБ начался развал Советской державы. И до сих пор проклятия в адрес органов госбезопасности остаются главным козырем в идеологической войне против нашей страны.Новая книга известного историка опровергает самые расхожие, самые оголтелые и клеветнические измышления об отечественных спецслужбах, показывая подлинный вклад чекистов в создание СССР, укрепление его обороноспособности, развитие экономики, науки, культуры, в защиту прав простых советских людей и советского образа жизни.÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷

Александр Север

Военное дело / Документальная литература / Прочая документальная литература / Документальное
Жертвы Ялты
Жертвы Ялты

Насильственная репатриация в СССР на протяжении 1943-47 годов — часть нашей истории, но не ее достояние. В Советском Союзе об этом не знают ничего, либо знают по слухам и урывками. Но эти урывки и слухи уже вошли в общественное сознание, и для того, чтобы их рассеять, чтобы хотя бы в первом приближении показать правду того, что произошло, необходима огромная работа, и работа действительно свободная. Свободная в архивных розысках, свободная в высказываниях мнений, а главное — духовно свободная от предрассудков…  Чем же ценен труд Н. Толстого, если и его еще недостаточно, чтобы заполнить этот пробел нашей истории? Прежде всего, полнотой описания, сведением воедино разрозненных фактов — где, когда, кого и как выдали. Примерно 34 используемых в книге документов публикуются впервые, и автор не ограничивается такими более или менее известными теперь событиями, как выдача казаков в Лиенце или армии Власова, хотя и здесь приводит много новых данных, но описывает операции по выдаче многих категорий перемещенных лиц хронологически и по странам. После такой книги невозможно больше отмахиваться от частных свидетельств, как «не имеющих объективного значения»Из этой книги, может быть, мы впервые по-настоящему узнали о масштабах народного сопротивления советскому режиму в годы Великой Отечественной войны, о причинах, заставивших более миллиона граждан СССР выбрать себе во временные союзники для свержения ненавистной коммунистической тирании гитлеровскую Германию. И только после появления в СССР первых копий книги на русском языке многие из потомков казаков впервые осознали, что не умерло казачество в 20–30-е годы, не все было истреблено или рассеяно по белу свету.

Николай Дмитриевич Толстой , Николай Дмитриевич Толстой-Милославский

Биографии и Мемуары / Документальная литература / Публицистика / История / Образование и наука / Документальное
Покер лжецов
Покер лжецов

«Покер лжецов» — документальный вариант истории об инвестиционных банках, раскрывающий подоплеку повести Тома Вулфа «Bonfire of the Vanities» («Костер тщеславия»). Льюис описывает головокружительный путь своего героя по торговым площадкам фирмы Salomon Brothers в Лондоне и Нью-Йорке в середине бурных 1980-х годов, когда фирма являлась самым мощным и прибыльным инвестиционным банком мира. История этого пути — от простого стажера к подмастерью-геку и к победному званию «большой хобот» — оказалась забавной и пугающей. Это откровенный, безжалостный и захватывающий дух рассказ об истерической алчности и честолюбии в замкнутом, маниакально одержимом мире рынка облигаций. Эксцессы Уолл-стрит, бывшие центральной темой 80-х годов XX века, нашли точное отражение в «Покере лжецов».

Майкл Льюис

Финансы / Экономика / Биографии и Мемуары / Документальная литература / Публицистика / О бизнесе популярно / Финансы и бизнес / Ценные бумаги