Читаем Русский рай полностью

Сысой на «Николе» входил в него почти при такой же погоде. Он встал за штурвал и под началом штурмана привел бриг к тому месту, в котором отстаивалась шхуна. Это был Малый, северный залив, который Баранов назвал заливом Румянцева в честь графа покровителя и ходатая за Компанию. В сравнении с Тринидадом, стоянка была безопасной. Едва был брошен якорь, спущены, сложены и увязаны паруса, измотанные люди попадали, где кто нашел себе место. Бриг плавно покачивался вблизи берега. Видны были временные постройки партии Тимофея Тараканова и только шум отливаемой воды из трюма, напоминал, что борьба за жизнь на плаву продолжается.

– А «Николы» нет! – прозвучал сиплый голос Кускова. Он оброс густой бородой с проседью, морщины глубоко врезались в кожу лица, под глазами набухли мешки, взгляд был умученным. «Непонятно, когда спал! – взглянув на него, посочувствовал Сысой. – День и ночь стоял на мостике вместе со штурманом».

– Похоже, и не было здесь «Николы»! – указал Кускову на берег. Вскинул усталые глаза, зевнул: – Вдруг, здешние индейцы, что знают? – Отоспимся, расспросим, толмачка у нас здешняя.

Кусков улыбнулся в бороду. Он тоже возлагал большие надежды на жену чугача, вывезенную партией Тараканова, от того её муж чуть не лопался от важности. Будучи эскимосами по крови и языку, чугачи по нравам сильно походили на тлинкитов, были так же заносчивы и самоуверенны, так же уродовали лица, вставляя в прорезь кости.

На другой день на облачном небе показалось солнце. Женщины сушили паруса и одежду, компанейские служащие подвели лавтак под место течи, вода просачивалась, но уже не заливала трюм, плотник с матросами и штурман пытались законопатить щели изнутри. Сысой, Василий, главный приказчик Кусков и чугач с женой-толмачкой отправились на байдаре к берегу, к сложенным из камня и покрытым плавником постройкам Тимофея Тараканова и Афанасия Швецова. На их счастье в землянках оказались три женщины с детьми.

Толмачка, радостно, затараторила, женщины перестали опасливо поглядывать на пришельцев, заулыбались, кивая: «Талакани-талакани». Они были уроженцы местного прибрежного племени мивок, как и сама толмачка. Их деревня находилась неподалеку, женщины по какой-то надобности оказались на старом стане. Кусков, Сысой и Василий дали им возможность наговориться о своем, чугач с важным видом присел на корточки, закурил трубку и, задрав нос, наблюдал за женой и ее соплеменницами. Едва стал стихать их радостный щебет, Кусков начал задавать вопросы через толмачку. От нее узнали, что мужья женщин ловят рыбу, а они испугались пришедшего корабля и спрятались: думали, что приплыли испанцы ловить людей племени.

Мужчины вскоре вернулись, затем из деревни пришли другие, все были приветливы и привечали прибывших: «Талакани, талакани!» Так они называли всех партовщиков и русских служащих в память о мирном пребывании Тимофея Тараканова.

Эскимосы заволновались, увидев бобров, кормившихся на воде, стали готовить байдарки к промыслу. За полтора месяца пути не было добыто ни одной шкуры на паи и ни одной туши на еду. Кусков распорядился, чтобы партии промышляли в заливе, передовщиком над всеми поставил Сысоя, остальным русским служащим приказал чинить бриг и таракановские постройки. Между тем, чем дотошней осматривал судно штурман Петров, тем больше находил изъянов и поломок: днище обросло ракушками, мачты расшатались в гнездах, надпалубные постройки прогнили и обветшали. Ремонт предстоял не малый, надо было вытягивать судно на сушу.

Кусков приказал вывезти на берег женщин с детьми для готовки пищи и легких работ. Партовщики на юрких байдарках разошлись по заливу, гоняясь за бобрами. Ветер не стихал, океан гнал волны, которые в бухте сглаживались. Проливные дожди менялись погожими солнечными деньками, какие были редки на Кадьяке и в диковинку на Ситхе. Прошла неделя, «Николы» не было. Калана добывали далеко от стана и не в том количестве, как партии Швецова и Тараканова.

Василий с Сысоем сложили из камней полуземлянку, выше и просторней оставленных Таракановым, накрыли ее плавником и палаткой. Свободного времени у них не было: партии уходили на промысел с рассветом, а возвращались в сумерках, передовщики привозили сухие дрова и питьевую воду, которой не было рядом со станом. Вдали к северу виднелся лес, но до него было больше двадцати верст ходу. Люди ночевали в тепле и сухости, несколько дней все были счастливы и блаженствовали после перенесенных мучений морского вояжа. Но вскоре Ульяна снова начала беспричинно сердиться при возвращении Сысоя, если вблизи стана появлялись обнаженные местные женщины, иногда даже ругалась:

– Стыда меньше, чем у кадьячек: прикроют передок кожицей с ладонь и трясут титьками. А вы, ишь, заводили зенками, кобели старые!

– Какие же мы старые? – ласково глядя на жену, смеялся Василий. – Едва до трех десятков дожили. А Сыска с самого Кадьяка постится постом истинным, блуда не ведая.

– На колошек с разинутыми ртами и на тех пялился. То я не вижу.

Перейти на страницу:

Похожие книги