Черный хмуро оглянулся. Его взгляд упал на пятерых землян.
— Пожалуй, у нас нет времени на опыты, — сказал он хмуро.
— Так точно, — подтвердил желтый.
— Кластер больше не нужен. Уберите их.
У желтого перед глазами появилась маленькая прозрачная панель. Он ткнул в нее пальцем.
— Подож… — крикнул было Ван.
И все исчезло.
Глава 14
ДЕНЬ НЕЗАВИСИМОСТИ
Тьма.
Тьма была абсолютной.
Наверное, именно так выглядел мир до Большого Взрыва или до того момента, когда Бог продрал глаза и решил сделать что-то хорошее.
Макс долго пытался что-нибудь увидеть в этом мраке, вглядывался и щурился, и даже было подумал, что ослеп. Но поднял к глазам ладони и, пусть с трудом, но увидел их очертания.
Он шел вперед очень долго. Поверхность под ногами была и не жесткой, и не мягкой. Скорее пористой, какая бывает на современных детских площадках.
Иногда ему казалось, что впереди плывут какие-то силуэты, но это были всего лишь миражи, возникающие от напряжения. Тогда он закрывал глаза и ждал, когда они исчезнут.
Он был один. И это место не имело ни света, ни звука, ни запаха, ни времени, ни расстояния.
Смутно, краем сознания, он понимал, куда угодил, но старался об этом не думать. В голове возникали из ниоткуда обрывки воспоминаний, какие-то сцены, увиденные то ли по телевизору, то ли вообще придуманные. Люди, здания, машины. Разум старался заместить ничто чем-то. У него это плохо получалось.
Наконец, ему почудилось, что он слышит песню. Далекую, еле различимую. Не открывая глаз, он пошел на звук.
Пели неумело, на два голоса, причем один безбожно картавил, а второй постоянно фальшивил. Сперва пели что-то ему незнакомое, заунывное про «грусть и тоску безысходную». Продолжили совсем уж древней «эх, дубинушка, ухнем».
Тьма приобрела красный дрожащий оттенок, и Макс открыл глаза.
Совсем недалеко горел костер. У костра друг напротив друга сидели двое. Один подкладывал сухие ветки, не забывая петь. Второй кутался в шинель, прихлебывал из помятой кружки что-то дымящееся, и словно нехотя подпевал.
Макс шагнул в маленький круг света.
— Здравствуйте.
— Да ухнем! — закончил петь тот, что с кружкой, и замолчал.
Оба посмотрели на гостя.
— Здгавствуйте, молодой человек, — сказал тот, кто подкладывал ветки, и прищурился, будто плохо видел. — Какими судьбами в наших кгаях?
— Гимназист наверно, — меланхолично предположил второй. — Занятия кончились. Свободы захотелось. А где лучшая свобода, как не в глухих лесах?
Оба чем-то неуловимо напоминали друг друга. Оба были с небольшими бородками. Один сверкал лысиной, бороденка у него была пегая и клочковатая. У второго волосы, как и борода, были ухоженными, расчесанными и блестели, будто покрытые чем-то вроде масла.
— Глупости ты говогишь, — внезапно взорвался лысый. — Опять, как и всегда, одни сплошные агхиглупые глупости. Ну какой из него гимназист? Ты посмотги. Одежка-то какова? А сукно? А пуговицы где начищенные? Мастеговой он. И штаны, глянь, с заплатками.
Второй вздохнул, отпил из кружки.
— Всюду тебе, Вольдемар, пролетариат мерещится. Если очень хочешь, пусть будет мастеровой. Это мало важно.
— Кто вы такие? — прошептал Макс.
— А сам как думаешь? — хитро прищурился лысый.
— Неправильный вопрос задаете, юноша, — сказал второй. — Неважно кто мы. Важно где мы. Это место — своего рода чистилище. А мы, стало быть, безымянные души, ждущие своей участи. Что в имени тебе моем, как говорится.
Лысый крякнул.
— Какой уж год здесь сидим, а твое величество все пго чистилище талдычит. Забудь поповские сказки. Было бы это чистилище, нас бы давно уже здесь не было.
Второй пожал плечами.
— Почему? Мы оба при жизни сильно нагрешили. И, судя по всему, примерно одинаково. Вот и сидим здесь. Вдвоем. Песни поем.
— Ты, батенька Николай Александгович, как всегда путаешь пгичину и следствие. Мы здесь вдвоем сидим не потому что гхешили, а потому что связаны негазгывно логикой истогического пгоцесса.
Макс зажмурился и помотал головой в надежде, что наваждение исчезнет.
Наваждение не исчезло.
Оба бородатых смотрели на него как-то даже участливо.
— Слушайте, — сказал он. — Я конечно извиняюсь. Но насколько я читал про вас в учебнике, вы должны не сидеть и песни петь. А вцепиться друг другу в глотки, вырывать последние волосы, ломать ноги-руки и все такое. С дикими воплями. А не с песнями.
Второй хмыкнул.
— Это за нас уже сделали. И до сих пор делают. Видите ли, юноша. Отсюда, из этой далекой темноты, все старые проблемы кажутся такими никчемными, такими бессмысленными, что даже стыдно их вспоминать.
— Тебе и тогда любые пгоблемы казались никчемными, — подковырнул лысый. — Собственно, это и была твоя главная пгоблема. Хотя, надо пгизнать, что на расстоянии много видится совсем иначе. — Он вытащил откуда-то закопчённый чайник и глянул на Макса с хитрой ухмылкой. — Чайку?
— Нет, спасибо… Я пойду, пожалуй.
Он щагнул обратно.
Бородачи тут же забыли о его существовании.
— Ну что, — потер руки лысый. — Пгодолжим?