Помните, как от Марка сказано: Пришли в селение, называемое Гефсимания; и Он сказал ученикам Своим: посидите здесь, пока Я помолюсь. И взял с собою Петра, Иакова и Иоанна; И начал ужасаться и тосковать. И сказал им: душа моя скорбит смертельно; побудьте здесь, и бодрствуйте. И отошед немного, пал на землю и молился, чтобы, если возможно, миновал Его час сей; И говорил: Авва Отче! Все возможно Тебе: пронеси чашу сию мимо Меня; но не чего Я хочу, а чего Ты...
И это Он, тот самый, кого традиция изображает смиренным, гармоничным утешителем, а ОН - чудовищно одинокий, просит: будьте рядом, не дрыхните, я в страхе смертельном. Он, такой всегда отрешенный "...и начал УЖАСАТЬСЯ И ТОСКОВАТЬ". А как отчаянно мучается от собственной слабости и противоречивости, ПРОНЕСИ! и рядом - ЧЕГО ТЫ... всего несколько строчек, и как не бывало сникшего настроения.
Первый день пасхальных каникул и последняя декада нашего первого трехлетия - олимовского. Скоро мы - ватиким, ватики, т.е. старожилы. Кто-то точно уловил этот срок обживания. Позади страхи и смятение, неясность в приложении сил и знаний без языка, неопределенность материального положения.
К счастью, так случилось, что сегодня у нас свое место в жизни: интересная работа, свободное творчество; здоровые, веселые дети, доброжелательные люди здесь, и постоянно навещающие нас милейшие знакомые и родственники. С 30 марта мы - полноправные члены мошава, приняты были на общем собрании тайным голосованием единогласно. А поскольку закончился финансовый год, получили свою долю дохода - 22500 лир. Уже успели купить кухонный комбайн, пылесос, а главное - стереосистему, не говоря о куче всякого барахла детям и себе.
Вчера и сегодня, пока я рубил своего Учителя, сын все любопытничал: кто этот человек? Я отвечал: - Тот, кто сказал: душа Моя скорбит смертельно... И звали Его - Учитель. - Это что - фамилия? - Можно и так считать. Есть и такая, и даже весьма распространенная еврейская фамилия. Только случилось так, что люди с такой фамилией могут быть евреями, а тем, кто вошел в семью Учителя, закон запрещает быть евреем. Запрещать-то запрещает, только я сам знаю людей в высшем смысле безупречных, и разрешающих себе быть евреями...
Интерес сына был не случаен. Камень пошел сразу. Я работал топором, дивясь как чуду тому, что даже в самых общих чертах уже чувствительна была материя, совсем несхожая с той, из которой я только что вырубил "Моисея", словно структура камня преображается настолько, что сама начинает повелевать формой, в которую затем переходит камень, предопределяя логику пластики. И вот уже четыре дня работы над камнем позади. Лик, не в пример своему прообразу, оказался весьма своенравным...
Пасха. Точнее, была вчера, совпав с нашим трехлетием, что и отметили двумя событиями: первой рыбалкой на Кинерете и вечерним столом с друзьями.
Понедельник, утро. Грохочет гром, мигает свет, в темени грозовой хлещет ливень, и все это наполнено одним словом: Пасха! Потому что на Пасху непременно дождь. Последний Дождь! За Пасхой Господь благословляет людей утренней и вечерней росой, другой раз столь обильной, в ладонь толщиной, - дождя не надо... А сейчас дрожит наш караван, стучит и грохочет, весь во власти стихии... Еще вчера к вечеру пришел хамсин, и все вокруг исчезло, точнее, отгородилось стеной пыли. В Иерусалиме, помнится, это состояние пугало, словно предзнаменование конца света. Здесь же, над Галилейским морем, в сени гор Галилейских, а не тех, грозных, - Иудейских, ничто не может напугать. Уже отгрохотала гроза, и только мирно шелестит легкий дождик. Над Галилеей уже светло, только за моей спиной, над Голанами, иссиня-темно. Вот почему в это утро я за машинкой. Вот почему два последних камня стоят сейчас, словно в саванах, в белых полиэтиленах: "Моисей" и "Иисус". Теперь самая трудная пора. Два камня впервые надо соединить воедино, ведь все предыдущие пары рублены были из одного куска. Сложность та, что в самих камнях-блоках для стыковки осталось мало, точнее, почти не осталось переходного, нейтрального, вещества...
Вот и заработала машинка после более чем месячного антракта. Поначалу антракт начался по занятости камнями и сменившемуся режиму: похерились долгие вечера с телевизором и машинкой. Затем была череда хамсинов с невозможностью что-либо делать в караване. На воле, за караваном, да в тени эвкалиптов, еще возможно было тесать камни, но так себе, без азарта и озарений. Вот и результат: "Хмырь" - отвратная рожа, казенная морденция, без всяких симпатий, этакий пластический собрат чеховскому "человеку в футляре". Догадываюсь, что Антон Павлович писал своего Хмыря не в лучшую пору.