Сара продолжала качать головой, но ее плечи обмякли, а гнев угас. Она отвернулась от Миши.
– Я не могу поверить тебе, – сказала она. – Пожалуйста. Просто оставь меня.
– Погляди на меня, Сара. Мы в этом, как сестры. Нам обеим причинили боль, и я хочу возмездия за это, как и ты хочешь возмездия за твою сестру. Мы будем плакать и истекать кровью, и нам не будет исцеления, пока мы не узнаем правду. Сара, я знаю, как смешиваются любовь и ненависть в нас обеих. В этом мы будто родственники. Мы обе позволили любви ослепить нас. Я люблю своего брата, но ненавижу то, что он делал. Ты любишь Хартманна, но есть и темная сторона Хартманна. Ты не можешь пойти против него потому, что, сделав так, ты признаешь, что по ошибке отдала себя ему, потому, что, когда он
Ответа не было. Миша вздохнула и кивнула. Она больше не могла говорить, понимая, что каждое ее слово оставляет рану в душе Сары. Она встала и пошла к двери, мягко коснувшись спины Сары, когда проходила мимо нее. Почувствовала, что плечи Сары дрожат от беззвучных рыданий. Миша уже взялась за ручку двери, когда Сара заговорила сдавленным голосом.
– Ты поклянешься, что это его пиджак? Он у тебя?
Миша не отпустила ручку двери, даже не смея обернуться, не смея даже надеяться.
– Да.
– Ты веришь Тахиону?
– Чужаку? Я его не знаю. Гимли он, похоже, не нравится. Но я поверю ему, если ему веришь ты.
– На этой неделе я буду в Нью-Йорке. Жди меня у входа в больницу Джокертауна в четверг вечером, в шесть тридцать. Принеси пиджак. Мы попросим Тахиона сделать анализ и тогда узнаем. Узнаем, вот и все. Этого достаточно?
Миша едва не ахнула от облегчения. Хотела рассмеяться, хотела обнять Сару и плакать вместе с ней. Но лишь кивнула.
– Я там буду. Обещаю тебе, Сара. Я хочу знать правду, вот и все.
– А если Тахион скажет, что это ничего не доказывает?
– Тогда мне придется учиться жить с чувством вины за то, что я сделала.
Миша уже поворачивала ручку, но вдруг остановилась.
– Если меня там не будет, знай, что он остановил меня. Тогда тебе решать, что делать.
– Это дает тебе хорошую возможность выйти из игры, – насмешливо сказала Сара. – Просто взять и не прийти.
– Ты сама в это не веришь. Так ведь?
Ответом было молчание.
Миша повернула ручку двери и вышла.
Кристалис распахнула дверь в свой кабинет. Она не обратила практически никакого внимания на карлика, сидевшего в ее кресле и положившего босые ноги на ее стол. Закрыла дверь, и вечерний шум, доносящийся из «Кристального дворца», стал еле слышен.
– Вечер добрый, Гимли.
Настроение у Гимли и так было скверное, а то, что в глазах Кристалис не было ни тени удивления, когда она его увидела, хорошего настроения не добавляло.
– Пора бы привыкнуть было, что тебя никогда врасплох не застанешь.
Она наградила его тонкой улыбкой, повисшей в пространстве над переплетением мышц и сухожилий.
– Я знаю, что ты уже не первую неделю здесь. Это уже не новость. Как твоя простуда?
Гимли выразительно шмыгнул носом. По спине пробежал озноб, будто прокатились кубики льда.
– Хреново. Погано себя чувствую. Температуру уже два дня сбить не могу. И, похоже, кто-то в моей организации не умеет держать язык за зубами.
Он печально поглядел на Кристалис.
– Не простудился бы, если бы ходил обутым. А еще ты мне что-то принес.
– Блин, – выругался Гимли. Скинул ноги со стола и соскочил с кресла, скорчив рожу. От резкого движения у него закружилась голова, и он ухватился за стол рукой.
– С тем же успехом я мог войти через главный вход. Почему бы вообще не пропустить разговор, и ты бы сразу ответила, а?
– Я пока что не знаю вопроса в точности, – сухо усмехнувшись, сказала Кристалис. – Есть пределы и моим возможностям, кроме того, в настоящее время для меня политика – не первостепенный вопрос. На улице стало опасно находиться
Гимли фыркнул.
– Черт, после того прокола в Берлине было несложно догадаться.
– Это ты, а не я, удивляешься тому, что я знаю. Это ты прячешься в норе у Ист-Ривер, чтобы тебя федералы не поймали.
– У меня реально
Когда вернешься, снова в постель ляжешь. Может, на этот раз проснешься здоровым.
– Боже, как же мне хреново.
– Надеюсь, это не заразно.
– У нас обоих такая зараза, что хуже не придумаешь, – сказал Гимли, глянув на Кристалис покрасневшими от простуды глазами. – Раз уж зашла о ней речь, думаю, ты уже знаешь, что наш сенатор Хартманн – туз, чтоб его?
– Правда?
Гимли фыркнул.
– Я тоже кое-что знаю, леди. Например, о том, что Даунз задает странные вопросы. И что вы с ним часто видитесь. Догадываюсь, что мы подумали об одном и том же.