Из пятерых сыновей Даниила Ираклий умер совсем невозрастным, а четверо были в живых и были уже взрослыми. Из них — Лев Даниилович женат был на венгерской королевне, дочери Бэлы IV; Андрей, княжое прозвание которого было Шварно — Молниеносный Меч, имел женою Раймону, дочь Миндовга, мятежного литовского князя, враждовавшего с Даниилом. Но сын Миндовга, Войшелк, заключил мир с правителем Галичины и Волыни, и мирный договор скреплен был союзом брачным Андрея-Шварна и Раймоны. Третий сын Даниила, Иоанн, в честь прадеда, Мстислава Изяславича, названный Мстиславом, еще не был женат. И четвертый сын, Роман, еще не вступил в брак. Этот Роман позднее убит был Войшелком, шурином брата своего, Шварна. А в свой приезд в Галич Андрею не довелось видеть Романа. Послан был отцом Роман в немецкие земли, на погребение торжественное великого императора Швабского, того самого Фридриха II Гогенштауфена. И за пиршественным столом поминал Даниил Романович государя Фридриха великим правителем. Андрей же вспомнил отца и его намерения относительно женитьбы Андрея и еще острее почувствовал странное возбуждение и растерянность…
И это состояние возбуждения и растерянности долго не покидало Андрея и в другой день. Поздно завершился пир. И спал Андрей глухо как-то, без сновидений. Утреннее богослужение пропустил и был от этого в недовольстве. Раздернул пелену, скрывавшую образ в спальном покое против постели. То была икона Божьей Матери. Андрей стал на молитву. Но успокоиться не мог. От этого хмурился. Кушал с неохотой. Петр служил ему в участливом молчании и, казалось, понимал и сочувствовал. Пришел посланный от князя. Даниил Романович приглашал гостя пожаловать в малые свои покой. То были особенные покои, назначенные для бесед с людьми особо доверенными или важными и нужными особо. Вчера Андрей поднес князю свои дары — сокола из материнских земель и крест отцовский. Князь тепло ответствовал, что принимает Андреевы дары, как отец — подарки любимого сына. И на пиру сказал, что Андреевы дары дорогого стоят и что нынче же начнет отдаривать Андрея. И отдарил Андрея тем самым, так приглянувшимся Андрею перламутровым кубком, оправленным в серебро, и верхним платьем, изготовленным из франкского сукна, именуемого — скарлат.
— Это лишь начало, — рек, — и буду тебя дарить, пока не вручу то, что и для меня дорогого стоит.
И все поняли, о чем речь, — о дочери Даниила, о цели Андреева приезда, уже ведомой всем. И на этот раз Андрей не почувствовал смущения, слова Даниила заставили Андрея ощутить гордость. Но дочери его Андрей покамест не видал, она не была на пиру…
Андрей приказал подать себе скарлатное платье, чтобы увидел Даниил, как милы Андрею подарки его…
В покое Даниила не было приготовлено-поставлено ни вина, ни кушанья. И Андрей понимал — не для угощенья зван — для беседы серьезной. Ясно понимал Андрей и то, что разум должен быть занят острым, трезвым обдумыванием, его разум, сейчас, в эти мгновения. Но тяжелая рассеянность овладела им и будто давила. И чувства все ушли в одно лишь зрение, на зрении сосредоточились. И внезапно, безо всякого смысла, вперял взор в столешницу малого стола, на которой выложена была по камню из малых кусочков пестрой глазури картинка — неведомые разноцветные птицы на изогнутых ветках. Делал над собой усилие, пытался очнуться, но глаза опускал вниз невольно и разглядывал мозаичный пол, выложенный малыми плитками-прямоугольничками с узорами округлыми. Думал, что, быть может, надобно просто головою сильно тряхнуть, чтобы опомниться, но было неловко решаться на такой странный неуместный жест. Взгляд останавливался на сапогах Даниила, сидевшего чуть поодаль, сапоги были из хуса зеленого, сахтияна-сафьяна. С усилием переводил взгляд и видел шелковую, тканную золотом, узорную материю Даниилова кожуха, греческого оловира был кожух…
Наконец не выдержал, тряхнул головой. Увидел Даниила— сильные, чуть ссутуленные плечи, выдалась вперед крупная голова — коричные с проседью волосы взлохмаченные, вздыбленные немного, и глаза блескучие ушли в эти крупные складки посмуглевшего лица, вдались… Но губы мясистые вдруг сложились — растянулись и надулись — в улыбке дружески-насмешливой. Голова кивком качнулась к Андрею. И глаза — все лицо— рассмеялось по-доброму — в бороду разлохмаченную, в большие усы… будто хотел князь посмешить Андрея, как малого еще мальчика, и тем самым приободрить…
Андрей очнулся совершенно. Глаза его, небесные, солнечные, посмотрели осмысленно и серьезно, и он уже не отводил взгляда от собеседника. И заговорил Андрей…