И в этот миг я узнал их. Я видел эти лица на портрете в родительском доме. Когда они вышли на улицу, я осознал, кто они, и пошёл за ними. Старик и старуха остались в вагоне, смотрели в окно, и беззвучно смеялись мне в след.
Мужчина и женщина, похожие на моих родителей в молодости, какими я, видел их на картине в гостиной отчего дома, пошли через болото. На том берегу, на холме, я заметил лачугу под сухим дубом. На раскидистых ветвях дерева сидели два чёрных ворона и наблюдали за людьми. Карканье птиц напоминало злорадных смех. Остановившись на полпути, я стал свидетелем разыгравшейся драмы. Из ветхого маленького дома вышла та самая старуха, что раньше сидела в конце вагона трамвая. Словно призраки, из ниоткуда, полукругом, возникло около десяти человек.
— Ведьма! Это ты прокляла нашего сына! — взревел офицер.
— За что ты убила ребёнка? — рыдая, спросила его жена. Люди со страхом и ненавистью смотрели на старуху.
— Не буди лихо, пока тихо, — сказала она.
— Ты ещё нам возражать будешь, ведьма? — офицер выхватил шпагу из ножен.
— Ведьма! — выкрикнул кто-то из толпы.
И повисшую тишину, словно перед бурей, разрушил плач ребёнка, донёсшийся из лачуги.
— Не пущу! — сказала старуха и закрыла собой вход.
— Ведьма украла ребёнка! — донеся голос из толпы, которая постепенно смыкалась, создавая сцену для главных действующих лиц: женщины в траурном платье с чёрной вуалью, офицера и старухи.
— Уйди с пути, ведьма!
— Там наш мальчик я узнала его по голосу! Мы не хоронили сына, эго ее колдовство! — рыдала женщина.
— Прочь! — воскликнул офицер, но хозяйка лачуги не сдвинулась с места. Тогда он проткнул ее тело шпагой, и старуха упала на землю. Мимо неё проскочила госпожа в чёрном и вернулась из лачуги с годовалым мальчиком в руках.
— Это наш сын.
Собравшиеся не понимали, что происходит. Ведь три дня назад сын господ умер от тяжёлой болезни. Но они готовы были поверить в чудо.
— Это мой ребёнок, — прошептала старуха и вцепилась в платье госпожи.
— Пошла прочь, ведьма! — ударил ногой офицер стоящую на коленях старуху. Она скаталась с холма.
— Смерть ведьме! — доносилось из толпы. И два десятка ног начали пинать дряхлое тело в тёмном тряпье, затем сбросив его в трясину.
В ужасе от увиденной сцены я побежал к трамваю. Стариков в нем уже не было, только офицер и дама в траурное платье. Когда я подошёл к ним, то увидел, что они — лишь чучела, набитые соломой. Сам трамвай оказался ветхим: прогнивший пол и потолок испещряли дыры, всюду паутина, листья и ржавчина, стекла разбиты. Вне себя от происходящего, я выскочил прочь, в густой вечерний туман, что опустился на болото. Заглянул в кабину, но и там никого, лишь на сиденье машиниста плотный клубок уснувших гадюк. Ржавые рельсы обрывались в нескольких шагах перед трамваем. Деревянные столбы склонились вдоль дороги, подметая землю оборванными проводами.
Нет больше дороги вперёд, и назад уже не вернуться мне. Всё сгнило, истлело от серости дней. Лишь тропа между топи к старой лачуге, по которой давно не ступала нога человека. Я всегда был никем в напыщенном обществе, где для меня не находилось места. Оторванный от своего дома ребёнок наконец-то вернулся. С рождения знакомый запах болот — вот мой настоящий дом, всё это время дожидавшийся меня. Вороны на ветвях разразились приветственным карканьем. Из затхлой темноты хижины вышла старуха, закутанная в тряпье. Бледное лицо, столь знакомое, запечатлённое в памяти с детства, проведённого в хижине в тени леса. Оно преследовало меня всю жизнь, в отражениях на стёклах и мимолётных видениях. Я всегда знал, что она не оставила меня одного, и все годы я провёл под чутким присмотром.
— Ты вернулся домой, — прошамкала женщина, словно рот ее заполнял болотный ил.
— Да. Я наконец-то дома. Мама…
НАЧАЛО ВОСПОМИНАНИЙ О ЧЕБУРАНЕ