Часто в землянку наведывался старый шахтер Тихон Болотный, невысокий, с кплеватоп, словно у горбуна, грудью и торчащими лопатками, будто у него под рубахой спрятаны толстые, короткие крылья. Ноги всегда полусогнуты, скрючены, отчего руки кажутся необычайно длинными. Лицо обросло седой патлатой пыльной бородой. Переносица косо вдавлена синим, морщинистым по краям шрамом, верхнее веко надорвано, глаза карие, сердитые и дергаются сами по себе — шахтерская болезнь: отвыкли от дневного света. Говорит сиплым, злым голосом даже тогда, когда радуется.
В первую же ночь, когда Тима, изнемогая от озноба и жара, лежал на топчане, прикрытый душным одеялом из заячьих шкурок, и тоскливо глядел на оставленную на табуретке горящую лампу с треснутым стеклом, дверь в землянку неслышно отворилась, и на скрюченных ногах осторожно вошел Болотный, волосатым лицом, горбатой грудью и длинными руками похожий на лешего. Усевшись на топчан, он подмигнул Тиме рваным веком, вынул из-за пазухи берестяную коробочку и выпустил из нее на ладонь мышонка с выпуклыми круглыми бисерными глазками.
— А ну, Яшка, встань, как солдат перед генералом, — и пощекотал мышиное брюшко соломинкой. Мышь села на задние лапки, поджала передние и, опираясь на хвост, вытянулась столбиком. — А ну, сполняй вальс!
И Болотный стал хрипло, но довольно верно напевать "На сопках Маньчжурии" и водить у носа мыши соломинкой. Мышь, изогнувшись, кружилась на его ладони.
— Вот, — шепотом сказал Болотный, — видал, какой ученый? Но это так, людям для смеха и удовольствия.
А мне служит он ангелом-хранителем. Я за полсотни лет к газу принюхался, не чую вони. И с этого могу незаметно сомлеть насмерть. Но за меня Яшка чует. Как зачнет по бересте лапками тюкать, ровно барабанщик, значит, сигнал: бросай забой. Дыхать не дыхай, беги до ствола и качай на-гора, пока цел. — Погладив кончиком пальца головку мышонка, сказал нежно: — Вот он, мой главный выручатель. — Снова усадив мышь в берестяную коробочку, вдруг спросил: — Желаешь, подарю?
— Ну что вы, — сказал Тима, — вы же его любите.
— Верно, зверек душевный, — согласился Болотный и вздохнул. — Остался я с мышом вдвоем на старости лет.
А ведь не сиротой был. Всё как у людей — и сынки имелись, и жена. Старшего глыбой замяло; от среднего только похоронная бумага с фронта; младшенького в петле казнили за бунт. Нас тут по случаю германской войны всех на строгое правило перевели — упряжка двенадцать часов. Воскресенье раз в месяц. Но и то с него беда.
В бараках местов только на одну смену. Придешь и на теплое после другого ляжешь. А ежели все наружи, то деваться людям некуда. Одежа-то на всех слабая: вода в шахтах минеральная, едкая, тлеет от нее одежа, ровно ее кислотой ошпарили. Про тело не говорю, — в подмышках, в пахах мокрец все разъел. А подсушить обноски Б воскресный день негде. Был у нас тут беглый с каторги, так такого порядка не снес, объявился начальству: вертайте, мол, назад, в форменной каторге обращение лучше.
Там хоть еда казенная, одежа и на всех помещение, а тут ничего нет. Невылазные забастовки в рудниках ребята учиняли. Но это так — полдела: поголодуют, сидя в шахте, а после зачинщиков — кого на фронт, кого в тюрьму.
Только и делов. Я тоже в шахте отсиживался, жена еду в вентиляционный штрек в узелке кидала, кормился; а она тощала, тощала и померла. Кричал я ей из ствола:
"Не носи боле", — все горло содрал с крику; не послушалась. — Печально улыбнулся и заявил: — Вот и остался вдвоем с мышом.
— Зачем же вы его мне тогда подарить хотели?
Болотный забрал пыльную бороду в кулак, подергал и произнес безразличным тоном:
— А так, для смеха тока. У нас тут в Партийном клубе громко для людей книги читают. В одной сказано было: заболел парнишка сильно, а ему белую собачонку подарили, он и выздоровел. Прикинул: может, мышь сойдет — тоже зверек заметный.
— Но ведь вы же меня не знаете?
— А чего мне тебя знать? Что ты за фигура такая? — почему-то рассердился Болотный. — Я из сочувствия к Парамонову. Неловко получается: гость, а хворает. Человека нужно удовольствием лечить. Болезнь — она всегда с горя. Кто веселый, тот не хворает. Я вот никогда не хворал, только увечился когда в шахте.
И, притопнув скрюченной ногой, пропел задорно:
Мы, ребята-ежики, в голенищах ножики.
Эх, смерть одна, а болезней тьма:
Лихорадка, трясучка, тифозная сыпучка,
Я парень-жиган, на всех их чихал,
закашлявшись, махнул рукой и пожаловался:
— Внутри шибко пропылился угольком: как зачну веселым быть, покалывает в грудях, ровно песку стеклянного нажрался. — Спросил деловито: — Ну, так не хочешь брать мыша-то? Ну, тогда спи тихо. Назавтра еще чего-нибудь принесу, — и ушел, тихо ступая на скрюченных ногах.
Тима уже выздоравливал, когда Болотный вновь пришел как-то в землянку к Парамоновым.