— За подобную непочтительность я могу приказать выпороть его, невзирая на возраст.
— Тут все не так просто, повелитель. Он говорит, что для индусов корова — священное животное, которое свободно гуляет, где ему вздумается, и никто не смеет причинять ей вреда. Он подумал, что ты хочешь убить корову и насмерть перепугался.
Бабур воззрился на старика с высоты седла, а потом промолвил:
— Отпустить его. Скажи ему, что я просто не знал здешних обычаев. Пусть знает, что у меня нет намерения оскорблять его веру.
Когда старик выслушал перевод Барласа, черты его разгладились. Тем временем корова, которой надоело валяться на дороге, лениво поднялась на ноги и побрела в тень ближайшего дерева.
Войско Бабура продолжило свой путь по его новым владениям.
Спустя четыре дня Бабур и его воинство достигли Дели, где не встретили ни малейшего сопротивления. По своим размерам и количеству населения то был величайший город, когда-либо виденный Бабуром. Правда, ему явно недоставало изысканности Самарканда или Герата, но и здесь имелись строения и комплексы, радовавшие своей красотой. Он осмотрел огромные, возведенные из песчаника мечети, дворцы с причудливыми арками и украшенную богатой резьбой, сужающуюся кверху башню Кутб-Минар, имевшую более восьмидесяти локтей в высоту, возведенную столетия назад с неизвестными целями.
Усыпальницы правителей с их куполами и колоннадами не уступали роскошью дворцам, и Бабур с усмешкой подумал, что султаны Дели желали и после смерти быть окруженными не меньшим великолепием, чем при жизни. Ну, что ж, теперь им остались лишь кладбищенские палаты.
Бабур не терял зря времени — в ближайшую же пятницу в мечети была прочитана хутба, провозглашающая его владыкой Дели, и уж конечно, он не стал медлить с инспекцией султанской сокровищницы. Золота, жемчугов и драгоценных камней там было более чем достаточно, чтобы оправдать поход. Однако представший перед Бабуром бывший управитель Ибрагима добровольно признался, что главная султанская сокровищница, как Бабур и думал, находится не здесь, а в Агре. Правильно он сделал, что отправил туда Хумаюна.
Распорядившись произвести опись сокровищ и назначив одного из своих командиров новым наместником Дели, Бабур двинулся с войском на юго-восток, вдоль русла реки Джамны, чтобы соединиться с Хумаюном в Агре.
Стоял такой зной, что Бабур дивился, как вообще что-то живое может шевелиться, однако чем дальше продвигалось войско, тем больше людей начинало попадаться им на пути. А довольно скоро местные жители стали привычным зрелищем: они выходили на поля и дороги, и провожали взглядами проходящее воинство с любопытством, но без особого страха. Бабур установил в своем войске железную дисциплину, и его новые подданные, видимо, уже усвоили, что обижать и грабить их никто не собирается.
Большинство местных мужчин обходились одними набедренными повязками, а вот женщины были обернуты в цветастые ткани, покрывавшие и их головы. На лбах у них красовались красные метки, многие носили в носу золотые кольца. Всякий раз, когда колонна проходила через какое-нибудь селение, наполненное едким запахом пропеченного солнцем навоза, туземцы высыпали навстречу, предлагая на продажу зерно, фрукты и овощи.
Но время шло, и эта бескрайняя, плоская, высушенная безжалостным солнцем равнина, так же, как и однообразный вид населения, стали утомлять Бабура. Ему казалось, что здесь не хватает настоящей жизни. После изнуряющей дневной жары ночи почти не приносили облегчения, ибо к духоте добавлялся еще и писк вездесущих москитов, а все попытки слуг привнести прохладу в его, рассчитанный на куда более холодный климат, шатер, почти не давали результата. Не приносила облегчения и близость Джамны: вид потрескавшейся грязи ее зловонных берегов заставлял его с тоской вспоминать о быстрых, прохладных реках, что протекали в его родной земле, севернее Инда.
На шестой вечер пути колонну догнал гонец, доставивший дар из Кабула. В обитом металлом деревянном ящике, куда в начале пути, видимо, был добавлен лед, он обнаружил дыни, посланные Ханзадой, знающей, как он любит эти фрукты.
Когда Бабур, оставшись в шатре один, отрезал себе кусок и впился зубами в сочную мякоть, к глазам его вдруг подступили слезы: он ощутил себя одиноким изгнанником. Ханзада, действуя из лучших побуждений, хотела доставить ему удовольствие, но невольно причинила боль.
Взяв перо и чернила, Бабур достал свой дневник, к которому в последние месяцы почти не обращался, и начал писать:
«В Индостане мало очарования. Здешний люд непривлекателен с виду… Здесь не сыскать хороших коней, собак, мяса, винограда, ароматных дынь и других вкусных фруктов. Льда здесь нет и в помине, холодной воды не сыщешь, так же как и отменной снеди на здешних базарах. Бань здесь нет, точно так же, как и медресе. За исключением рек, текущих, по большей части в ущельях и лощинах, здесь ни в поселениях, ни в садах, не увидишь проточной воды…»