Отлежав положенные двадцать дней (не без нарушений и самовольств, но все же довольно прилежно), Гуд встал с постели. За эти дни его дважды навещал епископ, и каждый раз Робин ожидал назидательного разговора, укоризненных вопросов и добродетельных советов. Но ничего подобного не происходило: его преосвященство даже не спросил, куда собирается ехать его гость, покинув монастырь. Поправившись, Робин сам попросил о встрече и, придя в памятную ему келью с большим дубовым столом и длинными книжными полками, напрямик спросил епископа Антония, что ему делать дальше. Тот явно ожидал этого вопроса, но, кажется, не подготовил никакого ответа. Выслушав взволнованные, немного сбивчивые слова Робина, преосвященный спросил:
– Ты любишь своего брата?
– Увы, да! – не без горечи признался Гуд. – Я бы этого не хотел, но он не оставил мне выбора: мало, кто насолил и нагадил ему меньше моего, а он поступил со мной именно так, как поступает брат в отношении брата.
– Очень хорошо, – кивнул епископ Антоний. – Прости, но я задам еще очень интимный вопрос: а Бога ты любишь?
Робин растерялся. Он никогда в жизни не думал об этом.
– Я… Как можно это оценить?
– Очень просто. Ты смог бы сделать для Бога то, что Он сделал для тебя?
– Пойти на крест?! Но… разве Бог в этом нуждается?
И вновь лицо епископа осветилось той самой спокойной, кроткой улыбкой, которая так меняла его суровые черты.
– Вот в этом и разница, Робин! Любить, это, прежде всего, понимать, что нужно тому, кого ты любишь. Твой брат это понял.
– Эдвин лучше меня! – без всякой горечи, с жаром воскликнул Гуд.
– А Бог лучше нас всех! – спокойно кивнул преосвященный Антоний. – Поэтому Он видит нужды каждого из нас, и каждому предоставляет именно то, в чем этот человек нуждается. Другое дело, что Он дал нам свободу воли, и мы можем принять Его помощь, а можем оттолкнуть ее. Если Он спас тебя от смерти, потом привел к твоему брату и дал увидеть его любовь, если потом Он направил тебя сюда и позволил причаститься Своих Святых Тайн, то неужто это не ответ на все твои вопросы?
– Но тогда, что же мне делать?! – почти с отчаянием воскликнул Робин. – Я повел за собой слишком многих людей, которых не могу бросить на произвол судьбы!
– Никто и не требует этого от тебя. Во всяком случае, те, кто больше всех любят тебя – Наш Господь Бог и твой брат. Благословляю тебя еще неделю прожить в монастыре – брат Аврелий говорит, что тебе необходимо окрепнуть. Потом, надеюсь, ты сможешь принять решение.
До истечения отпущенной епископом недели оставался всего один день, когда ночью вся обитель пробудилась от криков и стука в толстые дубовые доски ворот. Как раз в это время Робин и Малыш беседовали, поднявшись на стену и усевшись на давно облюбованной Джоном каменной скамье. Сверху было хорошо видно, как неистовствует приезжий, хотя на освещенной лунным ломтиком равнине не было видно ни одной живой души – никто не преследовал троих беглецов.
Монахи отворили ворота, и вся троица ворвалась на монастырский двор, причем, человек в меховой котте, едва его впустили, метнулся к своему коню и стащил с его седла объемистый, судя по всему, тяжелый дорожный мешок.
– Кто вы такие, и какая беда привела вас среди ночи в наш монастырь? – спросил брат Келвин, тот самый немолодой монах, что месяц назад впустил сюда и Робина с Малышом.
– Знаете ли вы, что в Лондоне – страшный, кровавый бунт? – спросил, слегка заикаясь, человек в мехах.
Брат Келвин перекрестился:
– Спаси и сохрани! Мы знаем, что не так давно бунт был подавлен.
– А вчера он вновь начался! Восставшие ремесленники захватили оружейные склады в Тауэре: предатели-воины открыли им ворота. Началось все с одного ужасного известия. Не знаю, правда ли это?..
При этих словах голос приезжего, и без того дрожавший, сорвался и перешел в истеричное рыдание.
– Успокойся, сын мой! – монах сохранял невозмутимость. – Что это за известие?
– О том, что Ричард Львиное Сердце убит!
– Но этот слух распространяли и ранее. Он ничем не подтвержден.
– Но вчера приехал какой-то рыцарь из Австрии. Он сказал, что видел своими глазами смерть короля! О, если это так, бунта ничто не остановит!
И приезжий разрыдался, закрыв лицо рукавом своей котты.
– Не всему и не всегда нужно верить! – воскликнул брат Келвин, но и в его голосе послышалась дрожь. – Господи, не дай подтвердиться этой вести! Ты не ответил на мой вопрос, сын мой: кто ты такой и почему прискакал сюда?
– Я? – казалось, приезжий совсем растерялся. – М-м-м… я купец, лондонский купец, меня зовут Джефри Лоуренс. Среди бунтовщиков многие должны мне большие деньги, и они хотели убить меня, чтобы не отдавать долги. Я и двое моих слуг с трудом ушли от разъяренной толпы, но когда выбрались из города, то увидели, что человек сорок верховых нас преследуют. Много часов мы пытались от них уйти, но они не отстают. Еще в Лондоне верные люди сказали мне, как высоко все уважают здешнего епископа, и как надежно укрытие в этих стенах. Умоляю, дайте мне убежище, братья! Я сделаю щедрые пожертвования вашему монастырю!