Читаем Похищение Луны полностью

Она обратила внимание Тараша на сидевшего в конце стола тракториста. Коренастый, дубово-кряжистый мужчина с загорелым лицом и черными, как смоль, волосами. На открытом, чистом лбу изогнутые черные брови, как два лука Горгасала. При каждом тосте он вскакивал с места.

На нем была простая зеленая блуза. Его на редкость крепкое телосложение бросалось в глаза. Энергичный подбородок и челюсти выдавали могучего карталинца. Тбилисские трактористы звали его Сандро.

— Я вечно буду жалеть, что не стал художником, — говорил Каролине Тараш Эмхвари, — Будь я художником я не замедлил бы перенести эти лица на полотно. Уверяю вас, грузинские типы из альбомов Гагарина, Шевалье де Гамба и католических миссионеров потускнели бы перед ними.

По приказанию тамады Сандро запел протяжное кахетинское «Мравалжамиер».

Человек двадцать гостей подтягивали ему, а остальные с увлечением слушали. Голоса отдавались в сепа такими раскатами, точно гудел стоголосый хор в грузинском соборе, заставленном для усиления резонанса порожними винными амфорами.

Затем абхазцы затянули свою удивительную, задушевную песню о раненом. И только они умолкли, как мегрелы запели на высоких, патетических и торжественных нотах «Кейсрули».

«Далай, далай, воины…» — пели тбилисские гости.

— Я замечаю у вас, — говорила Каролина, — полное отсутствие различий в сословном типе. Везде в Европе, за исключением Италии, сословная разница ярко запечатлена в физическом облике населения.

— На это еще два века тому назад обратил внимание Арканджело Ламберти, путешествовавший по Грузии, — отозвался Тараш. — Впрочем, я бы не сказал, что рафинированная красота говорит о здоровье нации…

— Вам не мешало бы освежить свою утонченную старую породу более грубой молодой кровью, — ответила ему на это Каролина. Она отпила вина и, держа стакан в руке, так пристально посмотрела на Тараша, точно впервые увидела его.

Тамар плохо понимала по-немецки, в особенности быструю речь. Она заметила, что беседа на иностранном языке производит на гостей неприятное впечатление. Поэтому поспешила извиниться за Каролину и Тараша:

— Каролина не знает ни грузинского, ни абхазского, и Тараш вынужден говорить с ней по-немецки.

Тамада, продолжая возглашать тосты, перешел с бокалов на чайные стаканы, потом на чаши. Затем стали обносить ковшами, а еще позже — бычьими рогами. Когда и они были осушены, «мальчик Мурильо» принес громадный черный турий рог.

Второй такой же держала Зесна, дочь Гванджа Апакидзе. «Мальчик Мурильо» поднес рог Чежиа.

Чежиа избегал пить. Но тамада настаивал, говоря, что первый рог надо выпить за «духа очага» Аренбы Арлана. Чежиа был в затруднении, не зная, как отказаться. Он чувствовал, что Аренба наблюдает за ходом пиршества с особым вниманием.

Выручил его сам Арлан, мало веривший как в тосты, так и в «духов очага». Он обратился к тамаде с просьбой освободить Чежиа от обязанности осушить рог,

Тамада с неудовольствием уступил.

Арзакан еще не пил из рога. Ему очень хотелось, чтобы Чежиа выпил, но он его не уговаривал. Когда Чежиа отказался, Арзакан тоже отклонил рог.

Теперь Зесна поднесла рог Тарашу, и ему пришлось подчиниться. Выпил, и, едва сел, вдруг все закружилось перед ним, как во время шторма в ту ноябрьскую ночь, когда плыл через Бискайский залив.

Ему показалось, что вся огромная сепа заходила вокруг него — и тамада, и гости. Холодный пот выступил у него на лбу.

Он порывисто схватил абхазский перец и стал его жевать вместе с сухой лепешкой.

Ни разговаривать с Каролиной, ни смотреть на Тамар Тараш уже не мог. Опустив под стол руки, он сидел, крепко ухватившись за стул, и слушал нежную мелодию грустной мегрельской песни.

Я — израненный, я — вервью скрученный,А ты уходишь, покидаешь меня…—

пела в конце стола «ангелоподобная Зесна».

И эти звуки, баюкая отуманенное вином и табачным дымом воображение, укачивали, уносили его в те незапамятные времена, когда вольных молодцов, осмелившихся полюбить жен своих сеньоров, заковывали в крепкие колодки.

Пела Зесна Апакидзе, приоткрывая свой алый рот.

Тараша мучила мысль: где еще он мог видеть такие же прекрасные, по-детски открытые уста созревшей девушки? В серии ли ангелов Лукаса Кранаха, или, может быть, на забытых грузинских фресках?

Когда эта песня кончилась, Сандро, тбилисский гость, начал другую:

В Мцхета гроб златой стоит,Над гробом яркий свет горит…

Сильные, мужественные голоса тбилисских гостей подхватили мелодию. Тамада вновь заставил Зесну в «мальчика Мурильо» обнести гостей малыми чашами.

Лицо Гванджа Апакидзе пылало от вина. Одетый в выцветший, поношенный архалук, старик сейчас, в разгаре пира, казался красивым. Стоял прочно, морщинистый, как старый кряж, подбадривал остальных своим богатырским видом и состязался с молодежью в выпивке.

— А невесты все нет, — иронически заметила Каролина, наклонившись к Тамар.

Перейти на страницу:

Похожие книги