В кабине было просторнее, чем ожидал Федор Васильевич. В левом заднем углу, притиснутый к стене, стоял высокий ящик с тряпьем для обтирки паровоза. На этом ящике можно посидеть сразу двоим в случае необходимости. В правом заднем углу стоял металлический сундучок машиниста со снедью. Как потом оказалось — для всей бригады. И у машиниста, и у помощника перед окнами откидные стульчики. Паровозный котел выдвигался в будку, на нем поблескивали длинная стеклянная трубка, какие-то неизвестные Уласову приборы. Внизу за квадратной раздвижной дверцей в просторной топке бушевало пламя, а напротив из будки через лоток для угля — узкий выход на тендер. Выход этот наполовину был задернут толстым, почти не гнущимся брезентом, пропитанным угольной пылью.
— Ну, ребята, с богом, как говаривала моя бабушка.
Никита стал за правое крыло, потянул за «грушу», висевшую на стальном тросике. Над паровозом прогудело. И Самофалов стал для Федора Васильевича иным, незнакомым человеком. Он оказался шустрым, решительным в движениях, руки его то отталкивали от себя блестящий, отполированный ладонями машинистов рычаг, то притягивали, глаза остро смотрели вперед, на задернутый заиндевелым воздухом путь, потом — назад, на длинную вереницу платформ.
Прошло несколько минут, пока он раскачал поезд. Наконец паровоз осилил, потянул за собою бесконечную цепь груза. Медленно, медленно… Завизжал на рельсах притиснутый колесами снег, задрожали мелкорослые кусты на обочине, с веток посыпался иней. Впереди была степь, простор, было сверканье снега, ощущение ожидаемой новой и вовсе не трудной жизни, ибо в окружавшей железную дорогу светлой чистоте не могло, не должно быть смерти, голода, разрух, несчастий.
А потом вплотную к дороге подступили густые лесные посадки. И уже был сияющий белизною коридор из остекленевших дубов и кленов. На деревьях не было пушистого инея, а блестел лед. На уцелевших проводах тоже блестел лед, провода прогнулись, казалось невероятным, что они, тонкие, вытянутые на десятки метров от столба к столбу, могут выдерживать этот груз.
— А ну, ребятки, взялись! Угольком займемся! — указал Никита на покачивающийся на проволоке брезент.
Федор Васильевич понял, что эти слова адресуются ему. Отодвинул брезент в сторону, взял стоявшую у лотка лопату. Узким выходом он выбрался на тендер, в лицо ему ударило острой угольной пылью.
Поначалу уголь не поддавался. Лопата или срывалась с острых углов черного, поблескивающего гранями камня или забирала слишком большую порцию, тогда поднять, кинуть к лотку весь груз было уже трудно. Постепенно Федор Васильевич приноровился. Мешал ветер. На тендере кружили завихрения, от колючей пыли глазам было больно, и приходилось щуриться, грязными руками тереть их, а пыли становилось все больше, и лицо уже горело. Когда набросал к лотку большую кучу, он крикнул:
— Хватит или еще?
Выглянул Никита.
— Хватит, куда это…
В будке Уласов облегченно перевел дыхание, с удовольствием сел на ящик с тряпьем. Без привычки не просто это перебрасывать уголь на постоянно подпрыгивающем на путях тендере. Помощник машиниста протянул серое, застиранное полотенце. Федор Васильевич вытер лицо, и полотенце покрылось черными пятнами.
— Наигрался? — Иван Карпович взял лопату. — Ничего, привыкнешь. Теперь давай подкормим топку.
— Надо — значит, надо, — Федор Васильевич встал. — Дайте лопату, я уж до конца доведу…
— Нет, дорогой, в огонь бросать — дело помощника машиниста, тут статья особая.
Федор Васильевич стал к топке, взялся за ручку.
— Р-раз! — скомандовал Иван Карпович. Он вогнал лопату в угольную насыпь на лотке, быстро развернулся и… руки его опустились; дверца топки была закрыта. — Ну, чего ты? На себя ручку-то! На себя… — И уже с неприязнью посмотрел на Уласова. — Да ты не умеешь… Ну, тяни!
Дверца легко открылась, раздвинувшись на две половинки, из топки пахнуло жаром. Прямо в середину густого снопа огненных языков полетела, срываясь с лопаты, кучная порция угля. На мгновение пламя осело, даже было видно, как черные куски антрацита воткнулись в белую пылающую горку топлива, похожую на слипшуюся раскаленную пену. Но тут же пламя взметнулось с новой силой, застлало всю вогнутую поверхность топки.
— Закрывай! — приказал помощник машиниста. — Сразу закрывай! Начали… Р-раз!..
Дверца распахивалась, в огненный зев летел уголь, Федор Васильевич толкал от себя ручку, и дверца, лязгнув отгораживала топку от всей будки.
— Р-раз!..
То влево, то вправо, то рассыпая по всему раскаленному полу топки, бросал уголь Иван Карпович. На его лице ярко горели отраженным огнем сосредоточенные глаза.
— Р-раз!..
Никита посмотрел на водомерное стекло, на круглые, в черной оправе приборы.
— Молодцы! Хватит, можно передых сделать.