Вой раздался теперь из третьего угла, еще страшнее, чем прежде, если только его вообще можно было почитать страшным. Невидимый вообразил, что он и впрямь невидим, и ему тоже захотелось повеселиться на свадьбе. Что бы такое предпринять дядюшке Кириллу, если уж он так разошелся нынче? А вот возьмет да и явится к людям, которые его не видят, и немножко невинно позабавится. А как должно прозвучать в просторном помещении это ржанье и хрюканье, доносящееся неведомо откуда! Что там мечты Да писание недоконченных романов? Можно ведь и осуществить кое-что из богатых запасов фантазии. Да, именно дядюшка Кирилл демонстрировал сейчас свое спиритическое искусство, а не перепуганный, сжавшийся Донт.
Но папаша Хайн страшно рассвирепел. Я еще никогда не видел его таким энергичным. Он вскочил с места. Третий приступ безумного хохота был и последним. Хайн бросился к брату, п в один миг страшный невидимый гость превратился в глупого, невоспитанного озорника. Не годится пугать свадебных гостей столь мрачными шутками! Хайн схватил Невидимого за шиворот.
— Марш отсюда! — задыхаясь, крикнул он. — Убирайся со своим безобразным смехом!
И он потащил безумного к двери.
— Кто дал ему вина? — гремел Хайн. — Кто это был?!
Но надо было вытолкать помешанного за дверь, пока он не успел опомниться. Расследование можно было отложить на то время, когда виновный будет удален. То была тактическая ошибка Хайна. Он дал время сумасшедшему разозлиться в свою очередь. Его схватили за шиворот! Как любого видимого смертного! Какая безмерная дерзость, какое бесстыдство! Семейный договор нарушен, конец сладостной иллюзии — по крайней мере, на ближайшее время. Кирилл вырвался и схватил то, что было под рукой, — бокалы с недопитым вином. Хайн еле успел уклониться — фью! — полетел первый бокал, дзинь! — разбился о стену над головой перепуганного Кунца, дзинь! — полетел второй, его осколки осыпали Соню. Сумасшедший не стал медлить и скрылся за дверью. Из коридора донесся его победный рев.
— Ради бога, извините, извините!.. — бормотал Хайн, стряхивая с пиджака брызги вина.
В раскачивающейся люстре вспыхнул свет: Кати поспешила повернуть выключатель. За столом все сбилось. Даже патер Хурих утратил свое христианское хладнокровие. Он вцепился в тетку, воображая, что успокаивает ее. Тетка давилась слезами. Все заговорили разом, без ладу и складу. Из смеси голосов выделились дрожащие, но наиболее связные слова Хайна:
— Какая неосторожность… Конечно же, это слуги его напоили. Бедняжка не переносит алкоголя… Прошу прощения у дам — в особенности у дам! — Тут он обратился к тетке с вежливым, но тем не менее твердым, подчеркнутым упреком. — Разумнее было бы отстранить брата от участия в свадьбе. Не я распорядился допустить его!
— Петя, Петя! — судорожно цеплялась за меня Соня. — Это ужасно! Я несчастна… Что ты скажешь теперь? Как я испугалась! Видишь, я всегда говорила, что он злой. Теперь ты сам увидел, до чего он злой… Я испугалась за папу… Моя свадьба испорчена!
— Ну, ну, не будь таким ребенком, — успокаивал я ее по нраву супруга. — Говорят, посуду бьют к счастью!
Хайн продолжал почтительно спорить с теткой:
— Я велю запереть его наверху. Тогда он больше нас не обеспокоит.
— Нет, Хуго, ты не запрешь его. Ему надо успокоиться. Забыть о насилии, совершенном над ним. Хуго, ты поступил неправильно. Надо было дать ему отсмеяться. Тогда он сам ушел бы.
Энергия Хайна иссякала. По привычке он сдался перед теткиным авторитетом.
К Максу вернулось мужество. Хеленка перестала трястись. Из уважения к родственным чувствам Хайна все старались показать, будто ничуть не испугались, будто все это просто невинная шуточка, одним словом, ничего не случилось. Тон задавал шафер Кунц, и тетка благодарно поглядывала на него своими шарами. Люстра перестала качаться. Подали ананас в вине на стеклянном блюде. Но среди всех гостей не нашлось бы ни одного, кто не косился бы с опаской на дверь. Теткино желание — дать сумасшедшему успокоиться на свободе — всем очень не нравилось. Вернее было бы держать его под замком.
Мы с Соней снова заняли свои места во главе стола — живая картинка супружеской любви. Соня, нежно и доверчиво склонившись ко мне и опершись локотком на мое колено, вполголоса, все еще жалобным тоном, говорила о злополучной выходке дяди, а я тем временем внимательно прислушивался к тому, как в коридоре затихают отголоски бури. Там где-то Хайн отчитывал Филипа — зачем он был так неосторожен и позволил Кириллу пить, — и жестоко бранил Анну, которая нарочно подпоила помешанного.
— Вино! — смешно вздохнул патер Хурих, поднимая бокал на уровень глаз. — In vino Veritas[11]!
Он ударился в философию — а на самом деле просто хотел незаметным образом разглядеть, не попали ли осколки ему в бокал.
Прибежала Кати с совком и веником, хохоча, полезла под стол, словно кошечка, подмела осколки. С комическим выражением посмотрела на стену — пятно со стены смести было нельзя. Роза на ее груди уже завяла. А я решал вопрос — случайно или умышленно коснулась она щекой моей руки, когда была под столом?