По правде говоря, восемнадцатый и девятнадцатый века имели свою небольшую местечковую ограниченность, которая уже переламывается. Желая изгнать сверхъестественное и возвысить человеческое, они грубо упрощали человека. Великий Хаксли[65] (хвала его имени) по простоте душевной произнес: «Представляется сомнительным, что кто-то искренне скажет: “Зло, будь моим добром”». Он не мог поверить, что какой-либо нигилизм может коснуться всеобщей морали, под которой он подразумевал христианскую мораль. Но такая наивность – тоже невежество. Нет ничего более бесспорного, чем то, что иные весьма здравомыслящие, культурные и взвешенные люди говорили: «Зло, будь моим добром», к примеру, Жиль де Ре[66] и маркиз де Сад[67]. С Божьей помощью они в конце концов раскаялись, но дело в том, что они следовали злу – не удовольствию, не пресыщению удовольствием, не сексу или сладострастию, а злу.
И совершенно очевидно, что иные искали его за пределами этого мира и призывали силы зла извне. Есть весьма надежные свидетельства, что некоторые из них получали то, о чем просили.
Сейчас католик принимает за основу реалистический опыт человечества и историю. Спиритуалист обычно принимает за основу недавний оптимизм девятнадцатого века, когда родилось его вероучение, которое туманно предполагает, что если существует что-то духовное, то оно счастливее, выше, прекраснее и возвышеннее всего, что мы до этого знали, и, значит, откроем все двери и окна, позволяя ворваться призрачному миру. А мы думаем, что за этим стоит лишь простое невежество, как если бы романтик восемнадцатого века, вычитав у Руссо идею о том, что дикий человек схож с Адамом в райском саду, отправился бы жить на острова каннибалов, чтобы его окружали счастье и добродетель. Его бы окружили, возможно, но в более физическом и менее приятном смысле. Романтик может допускать, что каннибалов не существует, оптимист – что не существуют поклонники дьявола или сам дьявол. Но они есть. Именно достоверность жизненного опыта является ключом ко многим тайнам, в том числе и к таинственной политике Римско-католической церкви.
Перевод Марии Акимовой
Огненный ангел
Я обнаружил, что на свете действительно есть человеческие существа, которые думают, будто сказки вредят детям. Я не говорю о госте в зеленом галстуке, ибо его я никогда не считал настоящим человеком. Но дама, написавшая мне серьезное письмо, считает, что детям нельзя читать сказки, даже если они правдивы. Она говорит, что жестоко рассказывать их детям, ведь дети могут испугаться. В таком случае придется утверждать, что жестоко давать девушкам сентиментальные романы, ибо девушки могут над ними плакать. Все эти разговоры – от полного забвения того, что собой представляет ребенок, и на этом забвении построено множество образовательных схем. Если вы будете оберегать детей от гоблинов и троллей, дети сами выдумают их. Маленький ребенок в темноте может увидеть больше кошмаров, чем сам Сведенборг[68]. Он может вообразить чудовищ слишком страшных и темных, чтобы их нарисовать, и дать им такие жуткие имена, какие не могут явиться даже в безумном сне. Ребенок обычно любит ужасы и продолжает наслаждаться ими, даже если они его пугают. И трудно сказать точно, когда ему становится действительно плохо, – и то же верно для нас, когда мы по собственному желанию заходим в пыточную камеру великой трагедии. Страхи не приходят к нам из сказок, они рождаются в глубине нашей души.
Пугливость ребенка, как и дикаря, вполне разумна; им тревожно в этом мире, потому что этот мир и правда очень тревожное место. Они боятся остаться одни, потому что это на самом деле ужасно – быть одному. Варвар боится неведомого по той же причине, по которой агностик восхваляет его, – потому что оно есть. Итак, сказки не порождают детские страхи или любые другие виды страха, сказки не знакомят ребенка с идеями зла или уродства, все это уже есть в ребенке, потому что есть в нашем мире. Сказки не приводят ребенка к мысли о чудовищах, они учат его, как с ними бороться. Если у ребенка есть воображение, он знаком с драконом. Сказка же рассказывает о том, как святой Георгий смог этого дракона победить.