– Лоран де Лиль был лучшим шеф-поваром в Сиэтле. По крайней мере, так думал сам Лорент де Лиль, и звезды каталога «Мишлен» на двери его ресторана служили тому подтверждением. Он был замечательным поваром, что правда, то правда - его бриоши с начинкой из телячьего фарша получили несколько призов; «Гастроном» называл его равиоли с копчеными перепелами и пастой из белых трюфелей «десятым чудом света». Но что до винного погреба… ах, именно винный погреб был его гордостью и страстью.
И я его понимаю. Именно во мне снимают последние гроздья белого винограда, и большую часть красного тоже; я обожаю тонкие вина, их аромат, вкус, не говоря уже о послевкусии.
Лоран де Лиль покупал вина на аукционах, у частных коллекционеров и уважаемых поставщиков: он настаивал на том, чтобы каждому вину придавалась родословная. Увы, подделки дорогих вин нередки, когда цена бутылки может доходить до пяти, десяти, а то и ста тысяч долларов, фунтов, или евро.
Сокровищем - жемчужиной - верхом совершенства его коллекции, хранящейся в погребе, где поддерживалась постоянная температура, была бутылка «Шато Лафит» 1902 года. В карте вин она оценивалась в сто двадцать тысяч долларов, хотя, сказать по правде, ей вообще не было цены, поскольку она была последней бутылкой из этого урожая.
– Прошу прощения, - вежливо прервал его Август. Он был самым толстым. Золотистые редеющие волосы едва покрывали его розовую лысую макушку.
Сентябрь опустил взгляд на своего соседа.
– Что такое?
– Это не та ли история, в которой какой-то богатей все же заказал это вино к ужину, а повар решил, что заказанный ужин для такого вина недостаточно хорош, и приготовил совсем другие блюда, и стоило этому бедняге проглотить первую ложку, как у него обнаружилась какая-то редчайшая аллергия, и он тут же помер, так что вино так никто и не выпил?
Сентябрь молчал. Он выглядел оскорбленным в лучших чувствах.
– Просто если это она, так ты ее рассказывал. Много лет назад. Дурацкая была история. Была и есть.
Август улыбнулся. Его розовые щечки сияли в свете костра.
Сентябрь холодно произнес:
– Очевидно, изысканная меланхолия не у всех в чести. Некоторым по душе лишь шашлыки да пиво, а ведь кое-кто из нас…
– Мне, конечно, неловко, - заметил Февраль, - но он в чем-то прав. История должна быть новая.
Сентябрь поднял бровь и поджал губы.
– Я закончил, - резко сказал он, и уселся на пень.
Месяцы глядели друг на друга сквозь огонь костра.
Июнь робко подняла руку.
– Я могу рассказать историю про то, как одна работница в аэропорту Ла-Гвардия день за днем смотрит, как мимо нее через рентген проезжают чемоданы, и она может все рассказать про любого, только увидев его чемодан на экране, и вот однажды она увидела на этом экране такую прекрасную картинку, что сразу влюбилась в хозяина этого чемодана, и ей нужно было выяснить, кто же это, и она искала его в очереди, но так и не смогла найти, и она просто измучилась, ожидая его месяц за месяцем. А потом она нашла его, и оказалось, что это старый сморщенный индус, а она была чернокожая красавица, лет, скажем, двадцати пяти, и она поняла, что у них ничего не выйдет, и она ничего не сказала ему, потому что поняла, глядя на его чемодан, что он скоро умрет.
Октябрь сказал:
– Неплохо, дитя. Рассказывай.
Июнь уставилась на него, словно испуганный зверек.
– Я только что, - прошептала она.
Октябрь кивнул.
– Конечно, - сказал он и, не дожидаясь замечаний, спросил:
– Перейдем к моей истории?
Февраль шмыгнул носом.
– Что-то ты не по порядку, начальник. Тот, кто в кресле, рассказывает историю, только когда закончат остальные. Нельзя так - сразу к основному.
Май, ухватив покрепче длинные щипцы, которыми выкладывала узор из каштанов на решетке над огнем, проворчала:
– Пусть рассказывает, если уж так невтерпеж. Уж наверно, его история будет не хуже, чем та, с вином. А у меня еще полно дел. Цветы сами по себе не раскроются. Все за?
– Ставишь на голосование? - удивился Февраль. - Не может быть. Просто невероятно.
Он вытер лоб скомканной салфеткой, которую вытащил из рукава.
Семеро подняли руки. Четверо рук не подняли - Февраль, Сентябрь, Январь и, к общему удивлению, Июль.
– Вы не подумайте, я не против лично Октября, - сконфуженно оправдывался он. - Это же чисто процедурный вопрос. Нельзя создавать прецедент.
– Значит, решено, - сказал Октябрь. - Кто-нибудь хочет выступить до того, как я начну?
– Да. Вот… Иногда, - замялась Июнь, - иногда мне кажется, что из чащи на нас кто-то смотрит, а когда я пригляжусь - там никого нет. Но мне все равно кажется.
Апрель сказала:
– Это потому, что у тебя с головой не в порядке.
– Мда, - заметил Сентябрь, глядя в пространство. - В этом вся наша Апрель. Ранимая и необычайно бессердечная.
– Хватит, - оборвал его Октябрь. Он потянулся, не вставая с кресла, раскусил орех, вытащил ядро и бросил скорлупки в огонь. Они зашипели и треснули, и Октябрь начал свой рассказ.