Родственники? Я понятия не имел, где они находятся и как до них дозвониться. Мне думалось, что их вовсе нет, потому как Лиза – посланница дьявола, и у неё отсутствуют кровные братья и сёстры на этом свете, как нет ни отца, ни матери.
Родители так и не нашлись, но объявился потерянный и причудливый дядя. Неизвестно, как он прознал о её смерти, но самолично примчался с северо-запада города. Одновременно я обзвонил её офисных сотрудниц и сообщил трагическую новость Адель. Поэтесса восприняла её смерть выдержанно и, как мне почудилось, слишком спокойно, как будто Лиза не умерла, а слегка отравилась горьким кофе и прочищает желудок зондом, лёжа в больничной палате. Адель естественно поохала, сделала трагическую мину, но особо не растрогалась. Типа лучшая подруга, а я предполагал, что начнётся мировая истерика, паника с вскрытием вен, тягучие слёзы, и Адель последует по стопам искусительницы, наложив на себя руки. Не вышло. Поэтесса не собиралась кончать с собой.
Что ж… Всему своё время…
Дядя помог организовать похороны. Вместе с ним мы уладили все формальности. Я заказал уютное место на Переделкинском кладбище, как Лиза и просила. Дядя Игнат удивлялся, почему именно там, в глуши, на окраине города, а я не стал откровенничать и перечитывать ему послание Лизы, но убедил его, что это самое подходящее и смиренное место, а мертвецам, как известно, нужен покой – самое важное в их загробной жизни.
Дядя Игнат поворчал, но согласился. В целом, ему было всё равно. Оказалось, что он не видел родную племянницу несколько лет и даже не надеялся её встретить. Я спросил о её родителях, но он толком ничего не ответил – ни откуда Лиза родом, ни где поживают её матушка с батюшкой. Странный был этот дядя Игнат Петрович Миндаль, как и сама усопшая Лиза. Он был никому неизвестный кладовщик в одной вшивой заштатной торговой базе, и ещё пару лет не вылезал бы из кладовой, если б не это трагическое известие.
Я не нашёл в нём ни одной похожей черты, чтоб напомнило Лизу. Игнат Петрович был крепкого телосложения, очень сутулый и на лбу имел красное родимое пятно, как у Горбачёва, за что я и прозвал его «первый кладовщик СССР». Образования он был недалёкого и о высоких материях с ним не поговорить, но искренне проявлял свои чувства к усопшей и несколько раз предложил напиться в дешёвом кабаке. Разумеется, я отказался. Время пить пока не пришло, а в дешёвых кабаках я не напиваюсь. Там, где напиваюсь я, Игнату Петровичу вход заказан навсегда.
На днях случилась погребальная церемония. Участников пришло меньше, чем я ожидал. Всего-навсего пара штатных сотрудниц из офиса, где Лиза действительно числилась и каждый день трудилась в поте лица, плюс несколько дальних подруг, включая любимую поэтессу. Белкин вдруг согласился придти, и, конечно же, дядя Игнат Петрович. Вся честная компания проводила Лизу в последний путь, но я-то знал, что она жива, а её погребение – пустая формальность, уготованная свыше.
Лиза жива, и ей не требуется воскреснуть. Я знал, что она смотрит на нас, наблюдая, как мы прощаемся с ней, думает о будущем и совсем не собирается уходить. Глядя в хмурое небо, окатившее нас промозглым дождём после погребения, мне стало не так горестно и прискорбно. Лиза любила дождь, и это был её прощальный подарок и напоминание, что она меня слышит, видит, и довольна, как я всё устроил. Я старался, Лиза, очень старался.
Мы готовились засыпать Лизу землёй, и когда бросали вниз липкие горсти, я запомнил её закатанные глаза, в которые взглянул последний раз, чтоб зафиксировать навечно. Но это не Лиза, а растерзанный препарат.
Лизы там нет…
Погребальная церемония прошла гладко. Адель расчувствовалась и утирала скупые слезинки. Пафосные сотрудницы стояли молча в сторонке в позе истуканов с острова Пасхи, а дядя Игнат резво засыпал гроб, будто замыслил вручную закопать племянницу.
Сам я быстро отошёл в сторону, уступив место другим. Белкин даже не пачкал руки.
Лил дождь, и земля превращалась в слякоть. Дело довершили братки ритуальной службы. Сверху поставили надгробный камень без высеченных черт. Я уверял себя, что они не отобразят неуловимой Лизы и будут лишь безликой карикатурой на её совершенство. Надгробный мадригал имелся, как полагается. В нём написана простая фраза, что обычно пишут на обелисках: «Да будет земля тебе пухом, а ты останешься вечно молодой и вечно красивой в наших вечных воспоминаниях». Адель добавила специально написанное четверостишие, но я не стану его цитировать, так как оно мне чуждо, как и сама Адель. Но Лиза была бы не против услышать её стихи, ведь она их очень любила.
Поминки проводил каждый на своё усмотрение. После погребения дождь усилился – Лиза не хотела, чтоб мы задерживались, и нас как рукой смыло. Дядя Игнат набрал мужиков с ритуальной службы и отправился квасить на съёмных «жигулях». Сотрудницы педантично вернулись в офис, отпросившись на похороны до обеда. Я же с Белкиным и Адель подался в тихое безлюдное заведение, чтоб не отставать от дяди Игната.