В принципе, я не уверен, что так казалось ещё кому-то кроме меня, но у меня был до некоторого момента некоторый пунктик. Прямо скажем, до определённого возраста все мои подруги были меня старше. Естественно, чем младше был я сам, тем меньшая разница в возрасте меня, извиняюсь за выражение, устраивала. Так, например, Мила была меня старше всего на полгода, но это был не меньший срок, чем впоследствие почти десятилетняя разница с другой моей, извиняюсь за выражение, пассией. И вот, наверное, именно потому, что я физически чувствовал, что они действительно старше, в такой блаженный трепет приводили меня проявления в них детскости или наивности любого рода, как в манерах или в случайных фразах и интонациях, так и во внешности. Полагаю, что с точки зрения банального фрейдизма, я просто был одержим идеей Фикс, заключающейся в «удочерении матери». Почему Фрейд не учитывал такого варианта, когда разрабатывал свой «эдипов комплекс»? Не знаю.
Потом, со временем, все эти фишки тоже, словно корова языком слизала. Видимо, я наконец-таки вырос. Такая байда.
Второй год обучения в «Снегире» (мой 7-й класс, милин 8-й) — Ирина Викторовна решила родить ребёнка, и вместо неё в нашу студию явился человечец по имени Николай Кириллович Аксёнов. Как обычно, наиболее тесный контакт установился у него с Милой и со мной, поскольку мы оба — неглупые звери, и никогда не пропускали занятий. Я в тот период весьма крепко ухватил за жопу свою нехитрую научно-фантастическую ((
В самом начале года второго «Снегиря» её приняли в комсомол, и я, помнится, ей страшно завидовал, не говоря уж о том, что она иногда приходила в школьной форме старшеклассников, а я хоть и всегда успевал переодеться, но в школу ходил в мудацкой мальчишеской форме с мудацкой красной нашивкой в виде открытой книги в качестве символа знаний на правом рукаве абсолютно ублюдочной синей буратиноподобной курточки с идиотскими металлическими пуговицами, покрытыми «серебрянкой».
Однажды Николай Кириллович походя назвал наших девиц
В тот год второго «Снегиря» наши отношения не стали ближе ни на йоту, и единственной возможностью общаться с Милой, а также скрытой целью посещения занятий, были совместные прогулки до метро «Краснопресненская» по пути домой. Хотя однажды я разошёлся до такой степени, что проводил Милу до самого её «Выхино» (тогда эта станция называлась «Ждановская») и даже сам испугался собственной смелости.
Третий год обучения в «Снегире» (мой 8-й, милин 9-й) — в этом году я существенно укрепил свои позиции. Ещё летом я не помню каким образом раздобыл милин адрес и накарябал ей письмецо с недвусмысленным предложением вступить со мной… в переписку. Целых полторы недели я бегал к почтовому ящику по три раза в день и, наконец, в одну из сред получил её «ответку». Мила на всё соглашалась, и мы натурально вступили с ней в переписку, носившую крайне «интеллектуальный» характер, что, конечно, было полным враньём самим себе. Хоть в наших письмах и не было продыху от всевозможных Достоевских, Пушкиных, Гёте, Шиллеров и иже с ними (впрочем, иногда туда затёсывались «Beatles», «Scorpions», «Аквариум» и «Алиса»), едва ли нас это интересовало, хотя сами мы безусловно со всем мудизмом юных сердец уверены были в обратном.
Естественно, мой расчёт оказался верным, и уже в сентябре к нашим письмам добавились долгие телефонные разговоры за жизнь, в ходе которых я опять же считал своим долгом перманентно острить. В октябре я осмелел до того, что начал заезжать за Милой в «Выхино» и вместе совершать долгий путь к «Снегирю».