Варне был высоким, тощим человеком, с вытянутым носом и сине-сизыми склеротическими прожилками под водянистыми глазами. На левой щеке краснело родимое пятно но больше полудолларовой монеты. Он жил одни. Когда-то ему прочили карьеру замечательного хирурга. Даже сейчас, после бутылки какого-нибудь пойла, далеко не изысканного, руки у него не дрожали. Никогда не дрожали сильные руки с легкими длинными пальцами. Барнс утверждал, что лучше быть способным хоть на что-то пьяницей, чем бездарным трезвенником. В его устах эти слова были самым страшным ругательством: бездарныш трезвенник. Барнс пил давно. Никто точно не знал, когда он начал пить. Существовало несколько версий о том, почему он запил. Одна, самая примитивная, сообщала о слабости характера, вторая апеллировала к дурной наследственности; третья была наиболее романтичной: говорили, что Барнс в молодости делал операцию, причем пустяковую, своей возлюбленной и зарезал ее на операционном столе, с тех пор и начались его возлияния. Существовала, естественно, и комплексная версия, учитывающая и слабый характер, и наследственность, и разыгравшуюся много лет назад трагедию. Ею пользовались, как и полагается, наиболее умудренные той среднестатистической мудростью, что рождается на полпути между кухней и туалетом и всегда и везде претендуют на знание истины.
То, что Барнс пьет, знали все, но вот что удивительно — пьяным его никто и никогда не видел. Честно говоря, удивительного тут ничего нет: если человек живет один и у него водятся деньги, а природа наградила его ранними склерами и носом вовсе не аристократического оттенка, то окружающие (питательная среда для печально известной молвы) всегда пойдут по пути наименьшего сопротивления. Харт назвал это законом максимально легкого оболгания ближнего. При прочих равных предпочтение здесь отдается наиболее распространенному и не требующему никаких особых доказательств заключению: пьяница, развратник, лжец, гомосексуалист. Вурдалаков, вампиров уже значительно меньше — тут даже у самого доверчивого обывателя возникают сомнения. А чтобы о ком-то все до единого говорили: исключительно хороший человек, — такое и вообще встречается крайне редко. Поверить в пьяницу? С удовольствием. В растлителя малолетних? Куда ни шло. Но поверить в хорошего человека? Трудно, С чего бы вдруг ему быть таким?
Барнс дружил с Дэвидом Лоу. Вернее, они совсем не раздражали друг друга, что очень важно для полноценного общения. Они могли часами сидеть у камина, глядя на огонь, и молчать или обмениваться информацией примерно такого содержания: «Сегодня ваши розы еще лучше, чем всегда». — «Красивые облака». — «Какое необыкновенное море было вчера». — «Пламя прозрачное. Действительно кажется, в нем пляшут какие-то существа».
Между каждой из таких фраз могло пройти десять минут или пятнадцать, а иногда и целый час. Так что трудно сказать, были ли они дружны в подлинном смысле этого слова, но проводили вместе несколько часов в неделю. Все-таки, когда люди часто встречаются и проводят некоторое время бок о бок друг с другом, скорее всего, это означает, что их связывают какие-то, пусть невидимые постороннему глазу, узы. Напротив, если люди клянутся в вечной дружбе, а видятся меж тем не чаще раза, от силы — двух, в год, то можно усомниться в искренности их уверений.
Барнс-врач пользовал Лоу не один год: удобно прийти к человеку, который живет недалеко, не раздражает тебя, и, слушая необыкновенную музыку, ту, что произвела столь сильное впечатление на Элеонору, осведомиться, как чувствует себя ваш друг, или назовите его вашим пациентом, если вам так больше нравится.
В ту ночь Барнс слышал выстрелы, даже подумал, что звук их доносится со стороны особняка Лоу. Вернее, потом ему казалось, что он так думал. А через какое-то время позвонила Лиззи и взволнованно закричала в трубку: «Доктор! Умоляю вас! Приходите! Скорее приходите! С мистером Лоу случилось что-то ужасное». Барнс пытался выяснить, что же произошло, но Лиззи ничего не слушала, твердила только одно: «Приходите скорее! Случилось что-то ужасное!»
Когда Барнс переступил порог спальни Дэвида Лоу, он увидел картину, которую сейчас собирался описать внезапно появившейся Элеоноре Уайтлоу. Она позвонила у его дверей несколько минут назад и, когда он открыл, решительно произнесла:
— Мистер Барнс? Я хотела бы с вами поговорить. — Спохватилась и представилась: — Миссис Уайтлоу. Мне поручено расследование.
— Пожалуйста, — Барнс как будто ждал разговора долгие годы. — Я так и думал. Поговорим… Отчего бы нет?
На нем был длинный халат, домашние туфли и тонкие фланелевые брюки. По всему было видно, что визита он не ожидал, хотя и сказал «я так и думал». Барнс был выдержанным человеком: вид, в каком он предстал перед молодой красивой женщиной, не мог его не смущать, но признаков этого смущения не увидел бы никто. Барнс всегда рассуждал так: если случилось, чего изменить нельзя, то лучше всего