Служба уже началась, но за головами впереди стоящих боярин ничего не видел и не слышал и только крестился время от времени, следуя не столько канону, сколько примеру окружающих. Внезапно толпа заколыхалась, немного подалась вперед, тут же откачнулась — свободного места перед алтарем, конечно же, не было.
— В тяжкую годину живем мы, дети мои! — прокатился под сводами церкви зычный, хорошо поставленный голос невидимого митрополита. — Воинство бесовское души христианские смущает, надеясь смуту в державу православную внести! Поднять брата на брата и отца на сына, отринуть прихожан от лика Христова и низвергнуть в ересь латинянскую! Отец лжи ложью же и воюет! Гордыню разжигает в сердцах боярских, на измену толкает, на грех Иудин! И из той гордыни вы, дети мои, к отцу лжи склоняетесь и измену сию покрываете! На то ли собрались вы, отцы и братия, чтобы молчать, страшась вымолвить истину? Никакой сан мира сего не избавит нас от мук вечных, если преступим заповедь Христову и забудем наш долг пещись о благочестии благоверного царя, о мире и благоденствии православного христианства! Откройте души свои Богу и истине! Сплотитесь пред ликом диаволовым под дланью помазанника Божьего, нам в защиту и процветание свыше дарованного! Помолимся вместе за долгие лета государя нашего Иоанна Васильевича и делами своими за сие долголетие вступимся!
Проповедь закончилась, сменившись новым богослужением — за здравие правителя всея Руси. Разумеется, подьячий отстоял ее до конца, молясь со всеобщим воодушевлением, но вот когда он вышел на свет, прочие храмы стояли уже тихими. Там все закончилось намного раньше, и, если царица со свитой в них и была, боярин Леонтьев свою возможность упустил.
— Басарга! Подьячий! — Из Благовещенского собора вышел Андрей Басманов с еще несколькими опричниками. Одеты они были ныне не в рясы, а в кафтаны и ферязи, а потому внимания не привлекали. — Рад видеть! Ты здесь на время или насовсем?
Боярин дружески обнял Басаргу, пошел рядом.
— На время, — признался Леонтьев. — Серебро получу, прикуплю кое-что по службе и в дорогу обратную отправлюсь. В Поморье дел столько, жизни не хватит со всеми управиться.
— Ну, а у нас видишь, как сложилось? — кивнул себе за спину опричник. — Опять все враздрай.
— Что? — не понял Басарга. — Неужели это вы?..
— Нет, Боже упаси! — выпучил глаза Басманов. — То Сигизмунд письма мечет. Я вот тоже получил, Иоанну отнес. Тот в ярости едва рати исполчать не начал. Однако же остыл, пока указ готовил. Лично захотел ответ настрочить, да все недосуг… — Боярин огляделся. — Не стоит о сем прилюдно беседовать. Пойдем к Пимену. Ты, кстати, сына моего помнишь, Федора? — Опричник указал на круглолицего, безусого еще и безбородого боярина в белом кафтане с песцовой оторочкой и белой же тафье.
— Как же, помню… Возмужал.
— О прошлом годе с татарами у Рязани дрался. Бился храбро, весь доспех изъязвлен после сечи оказался.
— Отбились?
— Знамо, отбились! Когда степнякам в сечах супротив кованой рати устоять удавалось?..
Так, за разговорами, они дошли до новгородского подворья, поднялись в уже знакомые Басарге палаты, где собралось несколько епископов и бояр. Стол для гостей был накрыт скромный — пастила, инжир, халва. Однако же и к этому угощению никто не прикасался.
— Ты уже знаешь, Андрей? — встретил опричника архиепископ Пимен.
— Да, отче. — Басманов поцеловал его руку и прошел дальше, положил руки на стену, в которой проходили печные каналы. — Был на проповеди.
— С приездом, боярин Басарга. — Священник перекрестил подьячего, протянул руку для поцелуя. — Давно не виделись.
— Увы, я ненадолго. Мыслю, через неделю назад отъезжать.
— Как же сие случилось? — спросил один из епископов, сидевший опершись на посох.
— Когда Филипп к государю пришел, — вступил в разговор Федор Басманов, — и в жестокости обличать его попытался, Иоанн ему просто список урядный показал, что лазутчики польские прислали. Потом несколько листов допросных. Филипп их почитал, ушел… Остальное вы ведаете.
Басарга понял, что никаких писем заговорщики не писали и измены не устраивали. Просто воспользовались случаем, указав митрополиту на излишнюю жестокость царя. А ведь долг первосвятителя — вступаться за страдающих. Правда, в отличие от него, иерархи не знали, что у соловецкого настоятеля вместо сердца — шестеренка. Документы прочитал, достоверность просчитал — правильное решение принял. Не душой, разумом. А по разуму — заступаться за изменников нельзя, их изводить надобно, истреблять каленым железом.
Скрипнула дверь — и Басарга едва не подпрыгнул от неожиданности! В палаты вошла княжна Мирослава Шуйская, в скромной горностаевой шубейке и надетой поверх пухового платка бобровой остроконечной шапке, скользнула по комнате взглядом, лишь на миг задержавшемся на подьячем, склонилась перед Пименом: