- Подписать, - выражение лица Пафнутьева было скучающим, почти сонным и смотрел он не на взрывной документ, а в окно, на подтеки дождя, которые извилистыми ручейками струились по стеклу. К мокрому стеклу прилипло несколько листьев, в комнате стоял осенний полумрак, Анцыферов свет не включал, наслаждаясь этими кабинетными сумерками.
Увидев внизу свою фамилию и место, оставленное для подписи, Анцыферов все понял мгновенно. Он даже не стал вчитываться в текст самого постановления. Легонько, будто в самой бумаге таилась опасность, Анцыферов отодвинул листок от себя подальше.
- Ты, Паша, очень хорошо все изложил. Мне нравится.
- Старался.
- Даже перестарался немного, - усмехнулся Анцыферов. - Я не могу подписать эту бумагу. Я недостаточно знаком с делом. Ты ведь во всем разобрался? И пришел к выводу, что этого человека можно отпустить?
- Как скажешь, Леонард.
- Ну, что ж... Если ты так решил... Отпускай. Я не возражаю. Поставь черточку у моей фамилии, знаешь, как делается, когда подписывается кто-то вместо начальника... И распишись.
- Хорошо, - Пафнутьев помолчал, все с тем же сонным выражением глядя в окно, потом взял листок с постановлением и вышел.
Вернувшись в кабинет Дубовика, он решил провести с Амоном еще одну маленькую провокацию. В целлофановый пакет, куда были сложены отобранные при задержании вещи Амона, он положил и фотографию Цыбизовой, тот самый снимок, который сохранился у Зомби. Что-то подсказало ему такую затею, что-то толкнуло под руку, когда он смотрел, как Худолей вертится вокруг Амона, пытаясь сфотографировать его во всех мыслимых и немыслимых поворотах. Амон пытался отворачиваться, опускал голову или наоборот поднимал ее к потолку, но это нисколько Худолея не останавливало, он продолжал щелкать, невзирая на свирепые гримасы, которыми Амон пытался отпугнуть эксперта.
И наконец не выдержал.
- Начальник! - закричал Амон. - Что происходит? Убери от меня этого человека! Сколько можно фотографировать?!
- В газетах напечатаем, по телевизору покажем, - усмехнулся Пафнутьев. - Пусть все знают, какой ты красивый, какой ты гордый, - последние слова Пафнутьев произнес с явным акцентом.
- Нехорошо шутишь, начальник.
- Как умею, - Пафнутьев сделал знак Худолею и, выйдя вслед за ним в коридор, вручил ему фотографию Цыбизовой. - Вложишь в блокнот Амону. Пакет с его вещами должен быть опечатан, понял? При Амоне вскроешь, чтобы было впечатление неприкосновенности его вещей, дескать, никто к ним даже не притрагивался.
- Ты что, отпустить его хочешь?
- Анцышка требует.
- Пошли его подальше.
- Послал. Не понимает.
- Что мне делать?
- Снимай. Побольше снимай. Кто бы ни появился в кабинете, по какому бы вопросу ни зашел, - снимай. И еще - отпечатки пальцев сними с него по полной программе! Понял? Отпечатки всех его двадцати пальцев должны быть в деле.
- Ну ты, Паша, даешь! Скажи еще, чтоб с двадцать первого пальца тоже отпечаток снять!
- Если сможешь - давай. Не возражаю. Амону это понравится.
- Ну ты даешь, - смешался Худолей и даже, кажется, покраснел, что бывало с ним чрезвычайно редко. Он вернулся в кабинет Дубовика минут через десять, торжественно неся на вытянутых руках тощеватый целлофановый пакет с вещами, отобранными у Амона при задержании в ресторане. Чувствуя на себе общее внимание, Худолей прошел к свободному столику, не торопясь уселся за него, водрузил в самый центр пакет. Амон наблюдал за ним внимательно и подозрительно. Взяв из стола ножницы, Худолей срезал верх пакета и все содержимое вытряхнул на стол.
- Пиши расписку, что все получил, - Дубовик положил перед Амоном чистый лист бумаги.
- А что писать, начальник? - Амон растерялся. Видно, не часто приходилось ему брать в руки нечто пишущее.
- Я, такой-то и такой-то, житель гор или долин, не знаю я какой и чей ты житель... Сегодня получил изъятые у меня вещи... Так, ставь двоеточие... Будем перечислять твои вещи, чтоб потом в суд на нас не подал из-за пачки сигарет.
" Обижаешь, начальник. - Амон укоризненно посмотрел на Дубовика. - Я тебе целый блок подарю, если хочешь.
- Здесь вы все щедрые, а стоит вам за порог выйти, все... Ищи-свищи!
Пафнутьев показывал полнейшее безразличие к происходящему. Он подсел к телефону, отвернулся к окну и затеял с кем-то долгий, вязкий разговор. Время от времени он только ронял какие-то пустоватые, глуповатые восклицания: "Не может быть!" "А ты?", "А он?" "Ну и что? А дальше...", "Ну ты даешь..." Амон вначале прислушивался, но потом бросил, потому что писать, слушать подсказки Дубовика и прислушиваться к телефонному разговору он попросту не поспевал.
- Пачка сигарет "Мальборо"... - диктовал Дубовик, вертя перед глазами ярким коробком. Початая... Пиши - початая. А то будешь потом говорить, что у тебя следователи пачку самовольно открыли, по сигаретке выкурили... Пиши-пиши. Идем дальше.. - Зажигалка... Одноразовая... Газовая..