Жак. Опять-таки убеждаюсь, что я дурак; между тем я не могу удержаться от того, чтобы не плакать или не смеяться, и это меня бесит. Я тысячу раз пытался… Всю ночь я не сомкнул глаз…
Хозяин. Постой, сначала скажи, что ты такое пытался?
Жак. Смеяться над всем. Ах, если б мне это удалось!
Хозяин. А зачем это тебе?
Жак. Чтоб избавиться от забот, не нуждаться ни в чем, быть самому себе хозяином, чувствовать себя одинаково хорошо – как прислонив голову к тумбе на углу улицы, так и положив ее на мягкую подушку. Таким я и бываю иногда; но, черт его знает, это долго не длится: твердый и непреклонный, как скала, в важных случаях, я нередко становлюсь в тупик при малейшем противоречии или от любого пустяка; так и хочется надавать себе пощечин. В конце концов я отказался от этой мысли и решил остаться таким, каким был; а поразмыслив немного, пришел к убеждению, что это сводится к тому же самому, ибо не все ли равно, каковы мы? Это другой вид покорности судьбе, но более легкий и удобный.
Хозяин. Более удобный – это бесспорно.
Жак. Поутру лекарь отдернул полог моей кровати и сказал:
«Ну, дружище, покажите колено, а то я сегодня далеко уезжаю».
«Доктор, – ответил я мученическим тоном, – мне хочется спать».
«Очень рад. Это хороший признак».
«Не мешайте мне спать. Не стоит менять повязку».
«Ну ладно, спите на здоровье…»
С этими словами он задернул полог, а я бодрствую. Час спустя лекарша снова его отдернула и провозгласила:
«Ну, дружище, вот ваши обсахаренные гренки».
«Госпожа лекарша, – отвечал я страдальческим тоном, – мне не хочется есть».
«Кушайте, кушайте, все равно не заплатите ни больше, ни меньше».
«У меня нет аппетита».
«Тем лучше! Останется мне и детям».
С этими словами она задернула полог, позвала детей, и они принялись уплетать мои обсахаренные гренки.
Читатель, мне очень хочется знать, что ты скажешь, если я сделаю паузу и вернусь к истории человека, имевшего только одну рубашку, ибо у него было лишь одно тело? Ты скажешь, что я зашел, говоря вольтеровским языком, в тупик, или, выражаясь грубо, залез на задворки25, откуда не знаю как выбраться, и прибегаю к нелепым побасенкам, чтоб выиграть время и выпутаться из тех, которые начал. Нет, читатель, ты заблуждаешься полностью. Мне известно, как Жак избавится от беды; а то, что я тебе расскажу о Гуссе – человеке, обладавшем одновременно только одной рубашкой, так как у него было одновременно только одно тело, – вовсе не басня.
Дело было в троицын день, когда я утром получил записку от Гусса, умолявшего меня навестить его в тюрьме, куда его засадили. Одеваясь, я поразмыслил над его невзгодой и решил, что, должно быть, его портной, булочник, виноторговец или домохозяин выхлопотал приказ об его аресте, который и был приведен в исполнение. Прихожу и застаю его в одной компании с другими лицами зловещей наружности. Спрашиваю его, кто эти люди.
«Старик с очками на носу – человек ловкий и превосходный калькулятор, пытающийся согласовать книги, которые он ведет, со своим личным счетом. Это дело нелегкое – мы с ним это обсуждали, – но я уверен, что он своего добьется».
«А вон тот?»
«Это глупец».
«Нельзя ли пояснее?»
«Глупец, который изобрел машину для подделки кредитных билетов – дрянную машинку, обладающую кучей недостатков».
«А третий, в ливрее, который играет на виолончели?»
«Он здесь ненадолго; быть может, сегодня вечером или завтра утром его отправят в Бисетр26, так как его дело – пустяковое».
«А ваше?»
«Мое еще незначительнее».
После этого он встал, положил свой колпак на постель, и в то же мгновение его тюремные сожители исчезли. Войдя в комнату, где помещался Гусс, я застал его в халате, сидящим за маленьким столиком; он чертил геометрические фигуры и работал так же спокойно, как если бы был у себя дома. Вот мы одни.
«А что вы здесь делаете?»
«Работаю, как видите».
«Кто вас сюда засадил?»
«Я сам».
«Вы сами?»
«Да, сударь».
«Как же вы это сделали?»
«Так же, как сделал бы с другим. Я затеял тяжбу против самого себя, выиграл ее, и, в силу решения, состоявшегося не в мою пользу, а также последовавшего за ним постановления, меня взяли и отвели сюда».
«Вы с ума спятили?»
«Нет, сударь; я рассказываю вам все так, как оно есть».
«Не можете ли вы затеять против себя другую тяжбу, выиграть ее и, в силу нового решения и постановления, выйти на свободу?»
«Нет, сударь».