— Давление уравновешивалось, — ответил я. — Оно одинаково и изнутри и снаружи.
— Пустые слова! — крикнул Маракот, нетерпеливо тряся узкой головой. — Вы вытаскивали круглых рыб. Разве их не расплющило бы в лепешку, если бы давление было таково, как вы полагаете?
Или же посмотрите на наши глубинные измерители. Ведь они не сплющиваются даже при самом глубоком тралении.
— Но опыт исследователей…
— Конечно, он кое-чего стоит. Он улавливает и измеряет давление, достаточное, чтобы повлиять на самый, пожалуй, чувствительный орган тела — на внутреннее ухо[16]). Но, по моим предположениям, мы совершенно не будем подвергаться давлению. Нас опустят вниз в стальной клетке с хрустальными окнами с каждой стороны для наблюдений. Если давление не достаточно сильно, чтобы вдавить внутрь четыре сантиметра закаленной двухромоникелевой стали, оно не повредит нам. Наш опыт явится расширением эксперимента братьев Вильямсон в Нассау, с которым вы, наверно, знакомы. Если мой расчет ошибочен — ну, что же, вы говорите, что от вас никто не зависит… Мы умрем за великое дело. Конечно, если вы предпочитаете уклониться, я могу отправиться один…
Мне показалось это самым сумасшедшим из всех мыслимых проектов, но вы знаете, как трудно отказаться от вызова. Я решил выиграть время для решения.
— Как глубоко вы намерены опуститься, сэр? — спросил я.
Над столом доктора была приколота карта; он укрепил конец циркуля в точке к юго-западу от Канарских островов.
— В прошлом году я зондировал эти места, — сказал он. — Там есть очень глубокая впадина. Инструменты показали высоту от морского дна до уровня моря семь тысяч шестьсот двадцать метров. Я первый сообщил об этой впадине. Надеюсь, что вы найдете ее на картах будущего под названием «Маракотова бездна».
— Но, сэр! — воскликнул я. — Ни наша спускная цепь, ни трубки для воздуха не достигают больше полумили.
— Я хотел объяснить вам, — сказал Маракот, — что вокруг этой глубокой впадины, которая несомненно была образована вулканическими силами, должен находиться приподнятый хребет или узкое плато, которое лежит не более чем в тысяче восьмистах фатомов[17]) под поверхностью океана.
— Тысяча восемьсот фатомов? Треть мили? — воскликнул я.
— Да, треть мили приблизительно. Нас спустят в маленькой наблюдательной кабинке на эту подводную мель. Там мы сделаем всевозможные наблюдения. С судном нас будет соединять разговорная трубка, и мы сможем передавать наши приказания. С этим не будет никаких затруднений.
— А воздух?
— Будет накачиваться к нам вниз.
— Но ведь там будет совершенно темно!
— Боюсь, что это так. Опыты Фоля и Сарасэна на Женевском озере доказывают, что на такую глубину не проникают даже ультра-фиолетовые лучи. Но разве это важно? Мы будем снабжены мощным электрическим током от судовых машин, дополненным шестью двухвольтовыми сухими элементами Хэллесена, соединенными между собой, чтобы давать ток в двенадцать вольт. Этого — вместе с сигнальной лампой Лукаса военного образца в качестве подвижного рефлектора — должно хватить для нашего погружения. Есть еще другие затруднения…
— А если наши воздушные трубки запутаются?
— Не запутаются! Мы имеем про запас сжатый воздух, которого нам хватит на двадцать четыре часа. Ну что же, удовлетворяют вас мои пояснения? Согласны вы? — спросил Маракот.
Решение предстояло нелегкое. Мозг быстро работал, а воображение — еще того быстрее. Я уже явственно представлял себе этот черный ящик, опущенный в первобытные глубины, чувствовал спертый, выдыхаемый и снова вдыхаемый воздух, видел гнущиеся стены камеры, разрываемые в местах скрепления давлением воды, струящейся в расширяющиеся щели и трещины. Мне предстояло умереть медленной, ужасной смертью! Но я поднял взгляд: огненные глаза старика были устремлены на меня с воодушевлением мученика науки. Энтузиазм заразителен, и если это безумие, то, по крайней мере, благородное и бескорыстное. Я вскочил и протянул Маракоту руку.
— Доктор, я с вами до конца! — воскликнул я.
— Я так и знал, — ответил он. — Я вас выбирал не за ваши поверхностные научные знания, мой молодой друг, — улыбаясь добавил он, — а также и не за ваше интимное знакомство с крабами. Есть другие качества, которые могут быть полезны. Это — верность и мужество.
Поймав меня на кусок сахара, он отпустил меня. Ну, вот сейчас отвалит последняя береговая шлюпка. Они спрашивают, нет ли почты. Вы или не услышите обо мне снова, мой дорогой Тальбот, или получите письмо, стоящее того, чтобы его прочитать. Если ничего не услышите, можете зафрахтовать пловучий надгробный памятник и прикрепить его на якоре где-нибудь южнее Канарских островов с надписью:
«Здесь или где-либо поблизости покоится все, что оставили рыбы от моего друга.
Кируса Дж. Хедлея».