У менестреля глаза полезли на лоб – он говорил по-немецки! С варварским акцентом, не очень внятно, тем не менее понять его можно было. К тому же в германском языке была куча диалектов, – франкских, нижнесаксонских, тюрингских, алеманнских, баварских – и часто житель Саксонии, к примеру, не мог сообразить, о чем ему толкует баварец.
Поразмыслив чуток, Хуберт махнул рукой – была не была! – взялся за древко стрелы и быстрым движением выдернул ее из раны. К счастью для юноши, стрела не была зазубрена и имела не железный, а костяной наконечник, что не позволило ей проникнуть глубже. Но менестрелю очень не понравилась кровь, которая потекла густой тонкой струйкой – она была не алой, а почти черной. Отрава! Стрела отравлена!
Хуберту уже было известно, что прибалтийские варвары с успехом применяют разные яды, но увидеть все это воочию ему довелось впервые. Что ж теперь делать? Похоже, юноша обречен… Менестрель скорбно посмотрел на несчастного и услышал его шепот:
– Сумка… Моя сумка. Там есть сосуд из рога… Достань его.
Менестрель повиновался. Внутри небольшого резного сосудика с пробкой плескалась жидкость, похоже, какая-то лекарственная настойка. По искаженному лицу юноши было видно, что его терзает страшная боль, но он держался из последних сил, стараясь не выдать свое незавидное состояние.
– Влей мне в рот… – сказал юноша.
Хуберт повиновался. Оказалось, что это было непросто. Судорога так крепко сомкнула челюсти юноши, что пришлось всовывать ему между зубов ивовую чурку. Наконец жидкость попала туда, куда следует, и менестрель сказал отцу Руперту:
– Нужно его перевязать.
– Нет… Перевязывать не надо, – прошептал юноша. – Прижги рану каленым железом… как можно глубже.
– Но это же очень больно! – воскликнул Хуберт.
– Жги!
Менестрель в сердцах сплюнул и начал разводить костер. Он понимал, что делает большую глупость, ведь запах дыма разносится по лесу на большие расстояния, но уже не мог остановиться в своем милосердном порыве, словно его кто-то подталкивал на все эти глупости, если посмотреть с точки зрения здравого смысла. На кой ляд ему этот незнакомый юноша, пусть и очень симпатичный, отменный рубака и большой храбрец, но явно варвар, возможно, даже прусс?! Хуберт злился, пытался найти ответ на этот вопрос, но все впустую.
Что касается отца Руперта, то он впал в состояние, близкое к полному ступору. Ночное нападение пруссов на лагерь, бег по лесным зарослям на пределе сил, наконец, кровопролитная схватка на поляне настолько поразили его, что он даже забыл нужные в такие моменты молитвы. Монах сидел возле костра, разожженного Хубертом, и тупо покачивался вперед-назад, туда-сюда, что-то бессвязно бормоча.
Хуберт быстро нашел, чем прижечь рану юноши. Это был арбалетный болт с круглым массивным наконечником без крючка или зазубрин. Когда он разогрелся до темно-малинового цвета, менестрель оголил юношу до пояса (тот не мог самостоятельно двинуть ни рукой, ни ногой) и сказал:
– Ну, держись…
Тот молча кивнул, и Хуберт недрогнувшей рукой ввел в рану раскаленный болт. Юноша не закричал – он лишь тихо зарычал, как раненый зверь. Его лицо побелело до синевы, и он потерял сознание.
Очнулся юноша быстро. Тихо, с трудом ворочая непослушным языком, он сказал:
– В сумке… кожаный мешочек. Вынь его.
Мешочек был наполнен кусочками сухой коры какого-то неизвестного растения. Юноша пожевал их и значительно оживился.
– Нужно отсюда уходить… – лицо юноши омрачила тревога.
– Еще как нужно, – согласился менестрель. – Да вот только куда? Твои приятели, – тут он бросил взгляд на трупы, разбросанные по поляне, и невольно содрогнулся, – чересчур шустрый народец. И лес им – как родной дом. Найдут по следам. Но бежать отсюда все равно нужно. Только ты не ходок, вот беда. Придется тебя бросить. Уповай на милость своих богов. Ты, я вижу, смыслишь в знахарских штучках, да и лекарств в твоей сумке полно, так что выживешь… если, конечно, повезет.
В этот момент ум Хуберта лихорадочно работал. И решение появилось в виде озарения. Если дикари, которые напали на юношу, найдут его на поляне (а куда ему деется в таком состоянии?), то они наверняка отстанут от них.
– Не бросайте меня! – взмолился юноша. – Я отплачу вам добром!
Менестрель скептически хмыкнул.
– Твое добро, а в просторечье – благодарность, не кусок мяса, на тренчер не положишь и не съешь. Мы поступили по-христиански – оказали тебе посильную помощь. Я даже поступился своими принципами – убил дикаря в перьях, который хотел всадить в тебя нож, – вдохновенно соврал Хуберт. – И на этом все. Любое благодеяние имеет свои границы. У тебя своя дорожка, у нас своя. Согласись, что мы и так слишком много для тебя сделали. Между прочим, в ущерб своей безопасности.
– Загляни в сумку… на дне… – Юноше конечно же не понравилась речь менестреля, однако выражение его лица осталось прежним – несколько болезненным, но спокойным и доброжелательным.