Читаем Только хорошие умирают молодыми полностью

И не с кем поговорить. Вообще не с кем. После Катастрофы выжило не так уж мало народу, не меньше ста тысяч в городе осталось, а то и больше — Штаб, наверное, даже точные цифры знает. Но нет никого, кому можно сказать хотя бы слово. Или не поверят, или посчитают предателем, или скажут, что сам виноват, или вовсе пошлют куда подальше: ну что ты, Музыкант, лезешь к нам со своими переживаниями? Ты же весь из себя особенный, дружище, вот и вали отсюда, с зеркалом поговори, да не забудь ему врезать от души. Или заведи себе кошку — она все терпеливо выслушает, пожалеет, помурлычет утешающее и даст себя погладить.

Иришка поняла бы. Сохранила бы тайну, никому ничего не сказала бы. Но именно ее Олегу так не хочется приобщать к своим секретам. Если все откроется — пусть это будет только на его совести. Незачем тащить за собой других. Впрочем, есть еще Стасик. Теперь он в курсе, какой скелет скрывается у снайпера в шкафу. Серый такой скелет, с хвостом и усами, с флейтой в костлявых пальцах. Плохо, ой, как плохо, что он теперь тоже знает, что Музыкант на короткой ноге с тварями. Конечно, парень смотрит на Олега как на неведомое божество, но стоит снайперу оступиться, повести себя не так, как ожидает штабной вестовой, — и как бы тот не разочаровался, не принял Музыканта за демона, только рядящегося в божественные одежды. Что он тогда сделает? Никто не ответит на этот вопрос, и Олег не ответит. Кравченко тоже мог бы выслушать снайпера, но Данил Сергеевич слишком жесткий мужик, — как он поступит, услышав исповедь Олега, тоже предсказать сложно.

Доцент?

Нет, исключено.

Неужели на самом деле остается только зеркало?

А чего ты хотел? — шепнул злорадно внутренний голос. Мечтал быть непохожим на других, молил ночью неизвестно кого, уткнувшись лицом в горячую смятую подушку, оставить тебя в покое, позволить жить самому по себе — вот, получил. Но, как бы банально это ни звучало, надо расплачиваться. Вот и цена. И не самая высокая, кстати. Скажи спасибо, что пока расплачиваешься собой, а не другими.

Сейчас бы выпить, с кристальной ясностью понял Музыкант. Надраться до свинячьего визгу, упасть побагровевшей мордой в салат да так и уснуть. Предварительно можно поругаться с кем-нибудь, рассадить кулак об услужливо подставленные зубы такого же желающего развлечений, как ты, самому схлопотать пару раз по ряхе, чтобы явиться домой с ярко-фиолетовой печатью под глазом. Пусть на следующий день будет тошно вспоминать об этом, морда из багровой превратится в мертвенно-зеленую, а желудок и печень станут укоризненно вздрагивать при одной мысли о пище. Но все это — ничто по сравнению с несколькими часами полной отключенности от окружающей жизни. Не ощущать себя, не отвечать на внешнее раздражение. Разве это не нирвана? Там, на Востоке, были правы. Рай — это не белые крыла и не бряцание арф, не бесконечное лицезрение Господа. Рай — это право хотя бы на некоторое время перестать существовать, раствориться в мире, стать каплей дождя, снежинкой в метели…

Вот только где? И с кем?

Часы Музыкант оставил дома, поэтому не смог бы уверенно ответить на вопрос, сколько прошло времени с того момента, как он вышел погулять. Но по всему выходило, что он промаялся не меньше часа. Пора уже было определяться. Хватит, дружище, сказал себе Олег. Или ты ищешь, где и с кем хлопнуть по соточке-другой, или отправляешься назад.

Олег терпеливо дождался, пока грузовики проедут через перекресток, и нарочито неторопливо двинулся дальше, поглядывая на редких прохожих. Было бы неплохо увидеть хоть одно знакомое лицо, конечно. Но, с другой стороны, в Городе живет слишком много тех, для кого он — Музыкант, парень со странностями. Человек, как выражаются некоторые, «какой-то не такой». А какой — «не такой»? Да бог его, Музыканта, разберет, но что-то с ним не так. Не может человек быть таким — замкнутым, живущим сам по себе, не просто плюющим на некоторые правила, но и не забывающим подчеркнуть, что эти правила не для него писаны.

Снайпер с остервенением пнул подвернувшуюся под носок ботинка ледышку. Тяжелая ледышка заскользила по утоптанному снегу, закружилась и вдруг разбилась на несколько осколков, ударившись о стену.

Нельзя же вот так бродить по улицам, до бесконечности обдумывая одну и ту же мысль. Она бегает по кругу, как ошалелая белка в бешено вращающемся колесе, не останавливаясь, видя перед собой только мелькание собственного хвоста, но в окружающем мире не меняется ровно ничего, сколько ты эту мысль ни прокручивай. Люди, верящие в то, что мир можно изменить мыслью, просто врут сами себе. Мир меняют только дела. Поэтому, дружище, сказал сам себе Олег, или ты возвращаешься домой, или… Он бросил взгляд на табличку с названием улицы. Ага, как он и думал: пока голова была занята размышлением на тему, как ему тяжело живется и что ему не с кем поговорить, ноги сами привели Музыканта к серой пятиэтажке еще сталинской постройки на углу улиц Московской и Щукина.

Перейти на страницу:

Похожие книги