– Ты это о Фролке? Да какой из него колдун! Просто слово его и на самом деле от Бога. Он его душой ведает. Такого обидеть – всё одно что церкву разрушить. Вот и держит его Господь при себе. А люди боятся потому, что привыкли не суть человека видеть, а его внешнюю личину. В душу-то лень заглянуть. А что с лиходеями теми стало потом, этого я не видела, а брехать не хочу. Пришлые ведь, как листва на ветру, не уследишь. Сегодня сюда занесло, завтра туда. Много чего люди болтают. Проскурня, верховода их, тот лет через пять повесился, это я точно знаю. Из гарнизонных солдат, что девок станичных пользовали, вообще мало кто уцелел. Тиф покосил. Послали их в поле эшелон с казаками, что возвращались домой, из пушек расстреливать, там среди них эпидемия и случилась.
«И всё? – подумалось мне. – Слабовато для колдуна!» То, что поведала Пимовна, честное слово, не произвело впечатления. Я чаял услышать леденящие кровь ужасы, а не рутинную прозу жизни. Тиф – одна из примет любого смутного времени. Причин, по которым мужик может намылить петлю, если копнуть поглубже, найдётся великое множество. А мне хотелось гарантий. Знать точно, наверняка, что слово станичного колдуна найдёт нужного адресата и сотворит чудо.
Пока я раздумывал, как сформулировать последний вопрос, бабушка Катя сама ответила на него:
– Ты, главное, верь. Вера – это единственное, что нам с тобой остаётся. Слово сказано, а время покажет, чья правда сильней…
Клубнику в Вознесенке открыто не продавали. Едешь по улице, а через двор, через два – скамейка возле калитки застелена белой тряпочкой, на ней миска с крупными ягодами, подходи пробуй. Если понравилось, можешь постучать. Мы заглянули в четыре таких двора, набрали свою норму. В местном сельпо бабушка Катя купила хлеб и штыковую лопату.
– Надо было у Глашки позычить, – сетовала она. – Я-то, старая дура, забыла совсем о своей берёзке. Будем вертаться. Поехали в столовку, немножко подтормозим[47], а потом напрямки, через Северный. Это их выпасы.
Мне тоже хотелось жрать. Перекус за столом у Фрола мало походил на обед. Яичницу три раза подогревали, и от этого она получилась какой-то беспонтовой. Котлеты подгорели настолько, что отдавали горечью. А попросить тарелку борща я постеснялся.
Пока бабушка Катя привязывала коней, я спрятал в фуфайку пропалыватель и окучник. А ну как сопрут?
Общепит на селе, во все времена, рассчитан исключительно на приезжих. Был ли он рентабелен – это второй вопрос.
Как справный казак гордится своим строевым конём, так и колхозы-миллионеры возводили Дома культуры и общественные столовые соседям на зависть. Председатели победнее тоже старались не отставать. Ведь центральная усадьба станицы – это их визитная карточка.
В Вознесенке всё было, как в большом городе: общепитовские столы, пластмассовые подносы, посуда из нержавейки, гранёные стаканы, алюминиевые ложки и вилки. Только порции накладывали от души, да не нашлось повара, который не умеет вкусно готовить. Я еле осилил всё, что выбрала для меня Пимовна: стакан сметаны, салат оливье, борщ и гуляш с гречкой. Крепко подтормозили. На семьдесят шесть копеек. Только кони не поели. Им в начале пути не положено.
Бабушка Катя знала окрестные поля, просёлки и объездные дороги не хуже иного агронома. Когда я ей об этом сказал, она засмеялась:
– Жизнь, Сашка, заставила. Расказачили нашу Кубань, и стали люди ходить пешком. По осени, как хлеб с полей уберут, нанимает общество конную бричку – и с ночлегом на Краснодар, до сенного рынка. Товар лошадь везёт, а продавцы на своих двоих. Расстояния тогда были другими. Это сейчас, по карте, до Армавира шестьдесят километров. А мы ходили не по дорогам, а по полям. Встанешь в пять утра – через три с половиной часа уже там. Да и после войны не было транспорта доступней своих ног. В 1947 году на весь наш район было у населения всего пять велосипедов. Их на праздничной демонстрации впереди колонны вели…
– До революции лучше было?
– Ну, это кому как. Беднело казачество и при царе. Каждая шестая семья снаряжала сына на службу за общественный счёт. Но бричку с лошадкой всегда можно было у соседа позычить. Со своих денег не брали. Наша семья, насколько я помню, ничего лишнего позволить себе не могла. Отца ведь атаманом назначили после того, как он потерял руку. А начинал простым казаком. Конь с амуницией, оружие, справа – всё за свой счёт.
Летнее солнце набирало лютую силу. Земля, как большая микроволновая печь, поддувала жару снизу. Только дорожная пыль, мягким ковром лежащая на обочинах, остужала босые ступни мягкой прохладой. Там, где дорога врезывалась в горизонт, две колеи плавно переходили в одну.
По-моему, общепитовский борщ был пересолен. Остатки воды из заветного родника мы выпили за какой-нибудь час. Организм требовал ещё.
– Потерпи, Сашка, с полчасика, – заметив, как я мучаюсь, сказала бабушка Катя. – На хуторе наполним флягу. Есть там один хороший колодец. Вода из него вымывает камни из почек. Запомни на будущее. Когда-нибудь пригодится… На Северном, кстати, того Проскурню и зарыли после того, как повесился.