Чем дальше мы продвигались, тем явственнее я ощущал страх товарищей. Я видел, как Зак шел все медленнее, нервно оборачиваясь на малейший шорох, как он то вскидывал винтовку, будто угрожал теням, то внезапно бросался на землю и исчезал в кустах, проглоченный ночью. Я услышал чей-то сдавленный крик, и сердце застучало так, словно готово было разорваться; я сделал два шага в сторону и сам упал на землю. Ничего не видно. Я вспомнил лезвие ножа, рукопашную схватку в темноте, непонятных людей, карабкающихся во тьме. Огляделся: ничего, кроме каких-то очертаний, деревьев и кустарников. Я услышал, как передо мной зашевелились трава и ветки; осторожно, тихо я выставил вперед винтовку, рука дрожала. Я пристально вглядывался в ночь, палец лежал на спусковом крючке. Я был готов к тому, чтобы увидеть Зака с ножом в руке — он не оставил мне ни малейшего шанса, поскольку винтовка слишком длинная для рукопашной; я аккуратно вынул пистолет из-за пояса, медленно, неслышно. Шорох приближался. Я старался глубоко дышать. Тут я услышал, как в двух метрах от меня кто-то шепчет: «Командир, эй, командир». Командиром мог меня звать только тот совсем юный мальчишка, которого я толком и не знал. «Я здесь», — ответил я и слегка приподнял голову. Тот дополз до меня.
— Что происходит, черт побери? — спросил я шепотом.
— Наткнулись на пост, там впереди. Какая-то хижина.
— Так пост или какая-то хижина?
— Какая-то хижина. Другие говорят, что, может, и пост.
Я не понимал, что делать. Наверняка хижина, хотя кто его знает. Если мы сделаем крюк и хижина окажется постом, нам могут зайти с тыла. У салаги был затравленный вид.
— Хорошо. Посмотрим. Я пойду с тобой.
И я пополз за ним на животе. Мы передвигались по руслу горной речки, на три четверти высохшей, но почва оставалась влажной. Высокие травы, деревья и кусты казались гигантскими. Мы поднялись немного левее, и парень указал мне пальцем на прямоугольную тень на склоне холма. Хижина, прекрасно подходящая для поста. Я подумал, что, если тут стоит эта постройка, дорога должна быть где-то поблизости: дома не строят на пустом месте. Хижина рядом с речкой — насосная, ирригационная станция или что-нибудь в этом роде, например хлев.
Неожиданно мы очутились вчетвером в густой траве, к нам присоединились еще двое. Зака и след простыл. Я старался изъясняться молча: указал на молоденького и еще одного, показал им на левую стену постройки со стороны гор и знаком велел третьему следовать за мной со стороны долины. Я дал им понять, что в их распоряжении пять минут, поскольку им надо было пройти дальше. Я вытащил нож, чтобы они сообразили, что нельзя производить никакого шума. Все кивнули, и те, кому велено было обойти слева, ушли. Я прислушался — ни единого звука, только ночь. Тот, кто остался со мной, был из тех, с кем брали деревню. Он держался невозмутимо, с ножом в одной руке и автоматом в другой. Это было правильным решением: я приготовился стрелять очередями, и таким образом мы были во всеоружии. Ожидание казалось бесконечным. На секунду мне почудилось, что в хижине кто-то храпит, но, видимо, это подул ветер или пробежал зверь. Ночью на природе, если внимательно прислушаться, кажется, что уши придумывают то, что не видят глаза, и, полностью освободившись от контроля, усиливают случайные шорохи, которые при свете дня не уловить.
Мы начали карабкаться, почва оказалась песчаной и мокрой. Время от времени лягушки квакали или выпрыгивали прямо перед нами, отчего у меня сжималось сердце, как если бы в ночи вынырнул враг. Мы подошли к хижине на несколько метров и отчетливо увидели убогую каменную постройку с одним окном: с нашей стороны двери не было. Окно представляло собой довольно большое отверстие в стене. Я не понимал, что делать. Идти дальше? Но зачем?
Мы подумали и через несколько секунд дошли до стены. По-прежнему тихо, внутри тоже тишина, хотя мы стояли прямо под окном, — и вот оно, настоящее облегчение в груди: эта чертова хижина оказалась просто-напросто пустой хижиной.
Не знаю, почему я пришел к этому выводу, но я был совершенно, абсолютно уверен, что в хижине никого не было. Там было слишком тихо. Я был уверен, что на таком расстоянии человек выдал бы свое присутствие каким-нибудь звуком, дыханием или еще чем-то ощутимым. Я сказал:
— Пусто, заходим.