Пелагеюшка, слушая слабый, едва доносившийся церковный звон, вздыхала, крестилась и удивлялась, зачем это ее Климушка сегодня всё расспрашивал о меньшом графчике Жоржике.
— Всё беспокоится, всё ищет! — шептала она. — Что ж поделаешь, к такому делу приставлен… Служба!
И непонятно было старухе, почему это ее Климушка так ненавидит людей, которые, кроме добра, ничего ни ей, ни ему не сделали. «Уж очень он гордый у меня! — догадывалась Пелагея. — Не может он им простить, что они графы, а он простой и в полуподвале жил. А ведь хорошо у нас в комнате было, и тепло, и уютно, и лампадка перед образом горела. Разве тот полуподвал с ямой-то, что под нами, сравнишь! Уж лучше в этакую ночь об этом и не думать!»
А в это время арестованные из камеры № 3 слышали, как по коридору протопали сапожища надзирателей, и вслед за этим залязгали засовы камеры смертников. Арестованные сжались и побледнели, ожидая воплей и звуков борьбы. Вот раздались и страшные слова:
— Выходи… Без вещей. Живо!..
— Иду, — услышали они спокойный ответ.
И опять шаги, и опять звон засовов, и удары прикладов о каменный пол.
— Увели! — лязгнул зубами Мясопустов. — Царство ему Небесное, голубчику!
— Правильный парень, из военных! — одобрил поведение смертника Ванечка. — Без звука пошел. Хоть бы и налетчику!
V
— Ну, братва, кто графа угробить желает? — спросил Клим у шести дежурных сотрудников, оставшихся в здании после окончания обычных занятий.
— Я, товарищ начальник! — ответил рябой, на гориллу похожий Савчук. — Моя очередь. Давно уж мне не было приватного подработка.
Остальные не возражали.
— Ну, иди в подвал!
— Есть, товарищ начальник.
Лестница в подвал была тут же, из комнаты дежурных.
Едва Савчук успел нырнуть в темную пасть спуска в подземелье, как уже в коридоре раздались шаги смертника и конвоиров. Но не успели они появиться на пороге комнаты, как уже Савчук пулей летел из подвала. Бледный, без шапки, он проревел:
— Товарищи, мертвецы из земли лезут!
А они, но не жертвы этого подвала, конечно, а живые люди, перепачканные землею и, действительно, ужасные от ярости, исказившей их лица, уже ворвались в дежурную комнату. Голос, закричавший «Руки вверх!», был как сталь, и ему невозможно было не подчиниться.
Разве обращают внимание прохожие, если из здания Чека раздаются выстрелы, — это обычное дело, тем более ночью.
«Даже в такую ночь расстреливают!» — только и подумали они и заторопились поскорее от страшных стен. Даже наружные часовые комендантской части не обратили на выстрелы внимания. Мало ли! Разве могли они подумать, что из конюшен кон— полка люди эскадрона Георгия Оболочкина, две недели тому назад арестованного, прорыли подкоп и проникли в здание ГПУ, чтобы освободить своего командира? Да и сам эскадрон выходил уже со двора казарм, звучно цокая копытами по сырой мостовой…
А в той комнате, с лесенкой в подвал, где появились «мертвецы», — смертник Георгий Оболочкин наклонился к смертельно раненному Климу Брагину и сказал без усмешки:
— Ваша мать ошиблась рукой. Родинка у Жоржика Олсуфьева была не на левой, а на правой руке. Передайте ей об этом, если успеете.
И, загнув рукав, он показал Климу родимое пятно.
А через десять минут налетчик Ванька Зуб трясся в седле строевого коня и, бранясь от восторга, кричал скакавшему рядом с ним учителю:
— А ты еще, интеллигент свинячий, не верил мне! Самое главное — это поймать шанец. Вот мы и живы!
А «шанец» был впереди эскадрона. Караковый жеребец горячился под графом, и всадники всё ускоряли и ускоряли аллюр.
ПОРУЧИК ТАКАХАСИ[33]
Лес и лес. Он вокруг; он с обеих сторон подступал к дороге, подбегал кустарником, тянулся к ней косматыми лапами кедров и елей, взбегал на сопки и темно-зеленым морем расстилался вокруг до голубеющих далей осеннего горизонта… Лес, мощный, непреодолимый, первобытный. И еще реки. Они глубоки, прозрачны и быстры. Скалисты их берега и песчано-золотоносное дно, и все они, маленькие и большие, несут свои воды к лону красавца Амура.
Лес, тишина ранней осени; багряные листья клена, как рубиновые россыпи в темной зелени хвои. Воздух легкий; то запах гриба в нем, то каких-то цветов, то смольный ладан сосны и кедра. Пить бы его, как целебное вино, наслаждаясь тишиной и покоем. Бродить бы с ружьем, с централкой, подкарауливая жирную дичину, подманивая рябчиков на пищик, выглядывая глухаря.
Но не бродят теперь охотники по этим прекрасным лесам. Другая охота теперь началась по заамурской тайге, охота людей на людей. Поднимись-ка на эту вот лесистую сопку, заберись на кедр, огляни необъятный лесной горизонт… Вон там, и там, и там в осеннем безветрии поднимаются высокие коричневые столбы дыма, — это горят богатые села, деревни, уединенные заимки. Жгут их или сами крестьяне, бросая дома свои за час до прихода врага, или враг поджигает покинутые избы. А срубы тех изб сложены из лиственниц, — век бы стоять тем избам!