Читаем Шелест срубленных деревьев полностью

– Может, нашего новичка к нему в гости на разведку послать?

– Рафаила? Зачем? – насторожился отец.

– Как зачем? Настроение прощупать… по-человечески поговорить… пока он ничего не затеял.

– Рафаил?

– Не прикидывайся дураком. Карныгин.

– А что, по-твоему, он может затеять?

– Мало ли что… Например, в суд подать.

– На кого?

– На ателье, на тебя, закройщика… – ехидно пояснил Диниц. – Накатает бумагу, напишет, какой вред его имуществу нанесен… Не забывай, Шлейме, костюм – это тебе не колхозная собственность, которую каждый волен растаскивать. И тогда…

– И что тогда? – нахмурившись, спросил отец.

– Я, Шлейме, не судья… не законник… Надо спросить Хлойне – он два года народным заседателем служил… вместе с судьями приговоры выносил…

– По-твоему, этот Карныгин может упечь меня за решетку? – выдохнул отец, не желая напрямую обращаться к Хлойне.

– Упечет, не упечет… Но к штрафу приговорить могут.

– Что ж. Штраф заплачу, но переделывать не буду! – упорствовал отец.

– Диниц прав… Не надо, Шлейме, горячиться. В кипятке хорошо яйца вкрутую варить, – умасливал его Хлойне, втягивая голову в ворот по-комиссарски распахнутой рубахи. – Если ты не хочешь переделывать, то я этим займусь.

– Так как, Шлейме? – наседал на отца Диниц, прозванный арестованным Цукерманом за его бесконечные «йе, йе» («да, да») – Йеницем.

– Я уже вам сказал: переделывать не буду! – выдавил отец. – И не хочу, чтобы мою работу переделывали другие.

Народный заседатель, старый подпольщик и, возможно, стукач, наклепавший на хуторянина Цукермана, Хлойне Левин еще глубже втянул в ворот голову, поросшую редкими волосами.

– Как знаешь… – Диниц откашлялся и продолжал: – Но смотри, как бы ты после не пожалел… Меня Цукерман наградил прозвищем «Йениц». Будь Иосиф сейчас с нами, а не с белыми медведями, он переименовал бы тебя Кановича в НЕЙНовича (НЕТновича).

Он помолчал, смачно плюнул на раскаленный утюг, провел им по сукну, и облачко горячего пара повисло над его головой, как далекое и зыбкое воспоминание.

– Мой отец, светлый ему рай, – как ни в чем не бывало продолжил Диниц,

– был в Укмерге пожарником, и я, как водится, сначала тоже об этом мечтал – вырасту и буду со шлангом в чешской каске по крышам лазить, вытаскивать людей огня, тушить пламя… Бывало, выбегу во двор, зачерпну в колодце полведра воды, притащу в бу и, пока мамы нет, тренируюсь, на пожарника учусь: подойду к печке, открою заслонку и плюх всю воду на горящие угли…

Ох, и влетало же мне от родителей за эти шалости! Вся задница, бывало, пузырится – сесть не мог. Но все же, видно, с тех пор во мне что-то от порки осталось… не зажило вместе с волдырями. К чему же это я тебе, Шлейме, сейчас говорю? А говорю я это тебе к тому, что не один ты такой…

– Какой? – встрепенулся отец.

– Любитель ничего огонек высекать… Господи, что за время, что за мир? Куда ни глянь – задиры с горящей паклей в руке. Только и ищут, как бы что-то поджечь, где бы угли поскорей раздуть. Скоро, кажется, уже не дома, а души, как дранка, запылают… Страшно… Когда мы лесу вышли, я думал: все, конец, огонь потушен, не будет больше на свете ни ненависти, ни злобы… Не будет никогда. Я думал: больше никто и никогда не потревожит сон мертвых. Ни слезами, ни стонами, ни грязными поклепами… Ошибся… Не успел я сдать оружие, как возле своего дома услышал: «Жид пархатый, убирайся в свою Палестину!», не успел остыть от страха, как на меня новые страхи навалились… похлеще лесных… Ты, Шлейме, понимаешь, о чем я?..

– Понимаю, – сказал отец и покосился на шмыгающего носом Хлойне. – Ты считаешь, что этими твоими «да, да, да» можно страхи отпугнуть, а не накликать? Ты считаешь, что этими «да, да, да» можно накормить злобу и она оставит нас в покое?..

– Ничего я не считаю… Но горящие угли глупо гасить керосином. Я считаю, что не стоит ссориться и враждовать – за пустяков. Я считаю, что тебе, Шлейме, надо каску надеть и потушить тлеющие угольки – разыскать этого Карныгина и сделать все, чтобы он остался доволен. Ведь сколько их, довольных, на свете? Кругом одни недовольные. Зачем же их множить?

– Ничего, Диниц, не поделаешь: человек рождается недовольным… и недовольным умирает…

– Ну что ты тут философствуешь? Отвечай прямо: разыщешь его или нет?

– Нет! – отрезал отец.

– Нет так нет, – выдохнул Диниц. – Как говорится, хозяин-барин. Но как бы тебе не пришлось пожалеть.

– А что если мы, как говорил Владимир Ильич Ленин своему брату, пойдем другим путем? – Из дальнего угла ателье внезапно донесся простуженный голос «новобранца» Рафаила Драпкина, перебравшегося заштатного Молодечно в Вильнюс, чтобы у оставшихся в живых мастеров-соплеменников постичь тайны портновского ремесла. – А если взять и скопом выкупить костюм?

– Вряд ли от этого Карныгина откупишься. Он офицер, а офицеры принципами не торгуют, – сказал осмотрительный Диниц, косясь на притихшего в углу подпольщика Хлойне, при котором лучше и безопаснее было прослыть круглым дураком, чем клеветником и очернителем Советской Армии…

На том прения и кончились.

Перейти на страницу:

Похожие книги