И странное дело! Он словно бы инстинктивно предвидел, что за этой ошибкой таится преступление. Поэтому, наверное, то, что он узнал о своем бесчестье, не произвело на него того ужасного действия, которое подобные открытия всегда производят на людей обычно независимо от их темперамента. Да, конечно, лицо его покрылось краской стыда. Да, конечно, он дрожал на протяжении всего времени, пока длилось чтение. Да, конечно, окажись в эту минуту в его руках граф Рапт, он непременно задушил бы его. Ното открытие своего несчастья, которое накапливало в душе его ненависть к своему протеже, превращалось в сострадание к своей жене. Ему было искренне жаль ее, он жалел ее с нежностью и пониманием. Он обвинял себя самого в том, что именно он – причина собственного позора, и снова и снова молил Бога сжалиться над его женой.
Таковым было двойное действие, которое произвело на маршала чтение первого письма господина Рапта: сострадание к жене и возмущение своим протеже. Жена изменила мужу, а адъютант предал своего господина.
Он продолжил это ужасное чтение. Сердце его разрывалось, испытывая тысячи пыток.
Вначале он прочел только несколько первых писем. Там он не нашел ничего, предвещающего беду. И все же, движимый интуицией, догадкой, если можно так сказать, он понимал, что ему суждено было узнать о еще большем несчастье. И он лихорадочно стал перелистывать все письма. Он проглатывал их, словно человек, который, видя, что на него направлена пушка, сам бросается навстречу ядру.
У него из груди вырвался ужасный неописуемый крик боли, когда он прочел вот эти строки:
Молния не наносит большего урона там, куда она ударяет, чем эти строки, оказавшие такое действие на маршала де Ламот-Удана. Против того, что он только что прочел, выступило уже не просто сердце любовника, или мужа, или даже отца, но сердце мужчины, его человеческое достоинство, его совесть. Ему показалось, что сам он уже не был более преступником, а если и был замешан в этом преступлении, то только тем, что принял участие в этом преступлении. Он забыл о том, что его обманула жена, предал слуга, что не он был отцом ребенка. Он забыл о своем бесчестье и о своем горе и думал только об этой чудовищной гнусности, о том, что любовник женился на дочери своей любовницы. Это было ужасным и мерзким кровосмешением! Это должно быть наказано! Он с налитыми гневом глазами повернулся к кровати. Но при виде трупа жены, лежавшей со сложенными на груди руками, лицом, обращенным к небесам, с выражением торжественного покоя, он почувствовал глубокую боль и воскликнул с тоской в голосе:
– Ах! Что же ты наделала, несчастная женщина!
Затем, собрав письма, он попытался было вновь обрести хладнокровие для того, чтобы прочитать все до конца. Задача была ужасно тяжелой, и он непременно отказался бы от этой затеи, если бы в мозгу не мелькнула мысль о том, что он может узнать и о втором своем несчастье.
Мы уже упоминали в мастерской Регины, пока Петрюс был занят ее портретом, и совсем недавно, в комнате умершей, про маленькую Абей. И в настоящий момент именно рождение этого ребенка занимало все помыслы маршала. Если можно так сказать, то это он произвел ее на свет: она родилась у него на глазах и выросла с ним рядом. Когда она была еще совсем маленькой, он катал, держа ее за ручку, на своем огромном боевом коне. Это был незабываемый спектакль: все в Тюильри с любопытством наблюдали, как старый маршал играл с маленькой девочкой в серсо. Старикам более приятен младенческий возраст, чем юность и зрелые годы. Белокурые волосики младенцев более сочетаются со стариковскими сединами.
Таким образом, Абей была венцом старости маршала, последней песней, которую он услышал, последним ароматом, который он смог вдохнуть. Он считал ее самым дорогим подарком судьбы, как бы последним лучом заходящего солнца. «Где Абей? Почему ее здесь нет? Как вы могли отпустить ее гулять в такую погоду? Кто разрешил разговаривать с Абей? Почему я сегодня ни разу не слышал пения Абей? Значит, Абей печальна? А может быть, Абей заболела?» С утра до вечера он только и говорил об Абей. Она была словно оживляющий ветерок в доме. Там, где ее не было, становилось грустно. Всюду, где бы она ни появлялась, она приносила с собой радость и веселье.
И теперь с неописуемым страхом в душе маршал принялся снова читать письма, которые уже нанесли ему такую ужасную рану.
Увы! Вокруг несчастного старика всему суждено было разрушиться! Он видел, как разваливались по частям, как ветхий замок, все его надежды. И та последняя, что у него оставалась, должна была исчезнуть, как и все остальные. О, страшная судьба! Этот человек был красив, добр, отважен, честен, горд. У него было все, что делает человека великим и счастливым. Все, чтобы любить и быть любимым. И вот в конце жизни ему суждено было испытать такие муки, перед которыми бледнели муки, на которые были осуждены самые великие преступники.