– Сколь тщетно все в нашем мире, – как-то сказал он, заглядывая за занавес, за которым она лежала. – Боюсь, что жить мне осталось немного. Печаль сжимает мое сердце, и почти все время отдаю я теперь молитвам, потому-то так редко и бываю у вас. Увы, всякий шум претит мне. Как вы себя чувствуете? Надеюсь, все обошлось благополучно? Я очень беспокоился за вас.
– Мне кажется, я не задержусь в этом мире, – отвечает она, приподняв голову. – Говорят, такое случается с тем, кто обременен тяжким преступлением. Не принять ли мне постриг? Быть может, это сохранит мне жизнь, а если я все равно умру, то по крайней мере облегчит бремя, отягощающее мою душу.
Никогда еще не говорила она с ним так рассудительно, словно взрослая.
– О нет, вы не должны думать об этом, совсем не к добру теперь… Откуда у вас такие мысли? Я понимаю, что вам пришлось перенести тяжкое испытание, но ведь далеко не всегда от этого умирают, – сказал Гэндзи, а сам подумал: «Что ж, коли она так решила, то, может быть, это и к лучшему? К сожалению, я не могу изменить своего отношения к ней, и, если все останется по-прежнему, ее ждет безрадостное существование. Моя невольная холодность будет обижать ее, а люди не преминут меня осудить. В конце концов слух об этом дойдет до ее отца… Так не лучше ли разрешить ей стать монахиней, тем более что ее болезнь…»
Но в следующее же мгновение щемящая жалость к принцессе пронзила его сердце. Вправе ли он делать ее в цветущих летах унылой затворницей, вправе ли допустить, чтобы эти прекрасные длинные волосы были обрезаны?
– Вы не должны поддаваться унынию, – сказал он, предлагая ей целебный отвар. – В вашей болезни нет ничего опасного. Даже человек, которого состояние всем кажется совершенно безнадежным, может вдруг выздороветь. Да за примером и ходить далеко не надо. Всегда уповайте на лучшее.
Бледная, исхудавшая лежала перед ним принцесса. В ее болезненной хрупкости таилось какое-то особое, тихое очарование. «Стоит лишь посмотреть на нее, – невольно подумал Гэндзи, – и можно простить ей любое преступление».
Слух о благополучном разрешении Третьей принцессы дошел и до Государя-монаха. Растроганный, он с еще большим нетерпением принялся ждать встречи с ней, но ему доносили, что она по-прежнему слаба, и, изнемогая от беспокойства, Государь с трудом заставлял себя сосредоточиваться на молитвах.
Изнуренная долгим недомоганием, принцесса отказывалась от пищи и слабела на глазах.
– Никогда еще я не тосковала так по отцу, – плача, признавалась она. – Как знать, может быть, и не придется нам никогда больше свидеться.
Через доверенного человека слова принцессы были переданы Государю, и тот, хотя и понимал, сколь это безрассудно, не сумел превозмочь тревоги и однажды под покровом ночи покинул свою обитель. Никого не известив заранее, он внезапно появился в доме на Шестой линии, приведя хозяина его в сильнейшее замешательство.
– У меня не было желания возвращаться в этот суетный мир, – говорит Государь, – но мрак, царящий в моем сердце, все не рассеивается (3), я никак не могу обрести покой и невольно пренебрегаю молитвами. Разумеется, все «исчезает – раньше или позже» (326), но, ежели естественный порядок будет нарушен и она, моя дочь, покинет мир раньше меня, я никогда не прощу себе, что так и не увиделся с ней. Эта досада будет вечно жить в моем сердце. Потому-то я и решился, пренебрегая приличиями…
Монашеское одеяние сообщало облику Государя особое изящество. Не желая привлекать к себе любопытные взоры, он отказался от парадного облачения, приличествующего его сану, и надел простое темное платье, как нельзя лучше оттенявшее нежную прелесть его лица. С завистью на него глядя, Гэндзи не мог удержаться от слез.
– У принцессы нет никакого определенного недомогания, – говорит он, – но она слабеет с каждым днем. Впрочем, это неудивительно, ибо она совершенно не принимает пищи. Мы не ожидали столь высокого гостя, лишь ваша снисходительность… – И, распорядившись, чтобы для Государя положили сиденье возле полога, Гэндзи вводит его в покои.
Принарядив принцессу, дамы помогают ей подняться. Отодвинув скрывающий ее занавес, Государь говорит:
– Я словно ночной монах… Жаль только, что молитвы мои не приносят вам облегчения. Вы хотели видеть меня, и вот я здесь.
Слезы навертываются у него на глазах, принцесса тоже плачет, и силы окончательно изменяют ей.
– Я знаю, мне осталось жить совсем немного, – говорит она. – Прошу вас, пока вы здесь, соблаговолите принять у меня обет.
– Ваше намерение похвально, – отвечает Государь. – Но почему вы так уверены, что жизнь ваша подошла к своему пределу? Тем, у кого впереди долгое будущее, не стоит принимать монашеский сан, ибо, вместо того чтобы обрести успокоение, они могут оказаться вовлеченными в новые заблуждения и в конце концов утратить свое доброе имя. Я бы не советовал вам торопиться…
– Увы, похоже, что отговорить ее не удастся, – замечает он, обращаясь к Гэндзи. – Но если жизни ее действительно грозит опасность, вправе ли мы отказывать ей в том, что может принести хотя бы временное облегчение?