- Командирша такая, голова, была, что синя пороха без ее воли в доме не сдувалось. Бывало, голова, не то, что уж хозяйка моя, приведенная в дом, а девки-сестры придут иной раз из лесу, голодные, не смеют ведь, братец ты мой, без спросу у ней в лукошко сходить да конец пирога отрезать; все батьке в уши, а тот сейчас и оговорит; так из куска-то хлеба, голова, принимать кому это складно?
- Злая баба в дому хуже черта в лесу - да: от того хоть молитвой да крестом отойдешь, а эту и пестом не отобьешь, - проговорил Сергеич и потом, вздохнув, прибавил: - Ваша Федосья Ивановна, друг сердечной Петр Алексеич, у сердца у меня лежит. Сережка мой, може, из-за нее и погибает. Много народу видело, как она в Галиче с ним в харчевне деньгами руководствовала.
Петр махнул рукой.
- Говорить-то только неохота, - пробунчал он про себя.
- Да, то-то, - продолжал Сергеич, - было ли там у них что - не ведаю, а болтовни про нее тоже много шло. Вот и твое дело: за красным столом в обиду вошло, а може, не с наливки сердце ее надрывалось, а жаль было твоего холоства и свободушки - да!
Петр еще больше нахмурился.
- Пес ее, голова, знает! А пожалуй, на то смахивало, - отвечал он и замолчал; потом, как бы припомнив, продолжал: - Раз, братец ты мой, о казанской это было дело, поехала она праздничать в Суровцово, нарядилась, голова, знаешь, что купчиха твоя другая; жеребенок у нас тогда был, выкормок, конь богатый; коня этого для ней заложили; батька сам не поехал и меня, значит, в кучера присудил.
- А у кого в Суровцове-то гостились? - перебил Сергеич.
- Гости, голова, у нас в Суровцове были хорошие: у Лизаветы Михайловны, коли знавал, - отвечал Петр.
- Знавал, друг сердечный, знавал: гости наипервые, - сказал Сергеич.
- Гости важные, - подтвердил Петр и продолжал: - Все, голова, наша Федосья весело праздничала; беседы тоже повечеру; тут, братец ты мой, дворовые ребята из Зеленцына наехали; она, слышь, с теми шутит, балует, жгутом лупмя их лупит; другой, сердечный, только выгибается, да еще в стыд их вводит, голова: купите, говорит, девушкам пряников; какие вы парни, коли у вас денег на пряники не хватает!
- Какая! Пряников просит! - проговорил Матюшка.
- Бойкая была женщина, смелая! - заметил Сергеич.
- Поехали мы с ней, таким делом, уж на четвертый день поутру, продолжал Петр, подперши голову обеими руками и заметно увлеченный своими воспоминаниями, - на дорогу, известно, похмелились маненько; только Федоска моя не песни поет, а сидит пригорюнившись. Ладно! Едем мы с ней таким делом, путем-дорогою... вдруг, голова, она схватила меня за руку и почала ее жать, крепко сжала. "Петрушка, говорит, поцалуй меня!" - "Полно, говорю, мамонька, что за цалованье!" - "Ну, Петрушка, - говорит она мне на это, - кабы я была не за твоим батькой, я бы замуж за тебя пошла!" Я, знаешь, голова, и рассмеялся. "Что, пес, говорит, смеешься? А то, дурак, може, не знаешь, что хоша бы родная мать у тебя была, так бы тебя не любила, как я тебя люблю!" "На том, говорю, мамонька, покорно благодарю". - "Ну, говорит, Петруша, никому, говорит, николи не говорила, а тебе скажу: твой старый батька заедает мой молодой век!" - "Это, мамонька, говорю, старуха надвое сказала, кто у вас чей век заедает!" - "Да, говорит, ладно, рассказывай! Нынче, говорит, батька тебя женить собирается; ты, говорит, не женись, лучше в солдаты ступай, а не женись!" - "Что же, говорю, мамонька, я такой за обсевок в поле?" - "Так, говорит, против тебя здесь девки нет, да и я твоей хозяйки любить не стану". - "За что же, говорю, твоя нелюбовь будет?" - "А за то, говорит, что не люблю баб, у которых мужья молодые и хорошие".
- Ты, однако, женился? - перебил я Петра.
- На; али испугаться и не жениться? - возразил он.
- По любви или нет?
- Почем я знаю, по любви али так. Нашел у нас, мужиков, любовь! Какая на роду написана была, на той, значит, и женился! - отвечал уж с некоторым неудовольствием Петр.
Сергеич подмигнул мне.
- Не сказывает, сударь, а дело так шло, что на улице взглянулись, на поседках поссиделись, а домой разошлись - стали жалость друг к дружке иметь.
- Что за особливая жалость, голова, а известно, девку брал зазнаемо: высмотренную, - отвечал Петр еще с большей досадой.
Русский мужик не любит признаваться в нежных чувствах.
- А мачеха действительно не любила жены твоей? - спросил я его.