Читаем Переворот полностью

Вскоре среди крутящихся столбов пыли от осыпавшегося бетона и перевернутых автобусов было обнаружено, что туареги-то оказались ненастоящими, а подлинные сбежали.

— Они продадут ее йеменцам! — воскликнул Эллелу.

— В таком случае, — предположил переводчик, — это тоже не лишено исторического интереса, поскольку Йемен в библейские времена был страной Шеба. Быть может, она почувствует себя там как дома.

У нее будет кухонька, морозильник, маленький домик с колокольчиками на двери и с пластинками, которые фирма «Мьюзак» передает по радио. Шеба будет ходить в передничке и в домашних туфлях, научится орудовать пылесосом. Она забудет его — он сократится в ее памяти до размеров пчелы. И сильный мужчина заплакал. Он приказал Опуку выстроить всех туристов и расстрелять из пулемета.

У его ребенка, как и у него самого, вместо отца будет молва, дыхание ветра. Эта выдумка, что он оставил в disparue[62] Шебе свой след, превратилась в убеждение, пока Эллелу, предоставив сокрушенным советским людям восстанавливать свой гектар Балакских гор в исконном виде, спускался в «мерседесе» на запад, в направлении низины Иппи. В ушах его стоял гул транспорта на шоссе. Мыслями он вернулся к тем временам, когда он сам, Оскар Икс и двое-трое других (как, например, Джон 46-й — ему Аллах помог избавиться от привычки к героину, он пытался играть за нападающего форварда в команде «Упаковщиков» и был такой же широкоплечий, как Опуку, так что когда он присоединялся к компании, Феликсу приходилось сидеть в машине сзади) ездили из Фрэнчайза на юг, в Милуоки, молиться в храме или на час дальше на юг — в Чикаго, в Святая Святых. Зеленые поля Висконсина проносились мимо них как мягко колеблемое море. Белые сараи и серебристые силосные башни создавали представление о такой Америке, где их алчно жрущий бензин, не имеющий глушителя «олдсмобил» выглядел дьявольской нечистотой, как и другие машины, эти черные тельца, курсирующие по американским венам мимо вздымающихся пластов земли, которые, хоть и походят на океанские волны, измерены шагами фермеров из поколения в поколение. По радио в машине зазвучал голос Дорис Дэй и гортанные жалобы кантри, а когда мы подъехали ближе к городу, ее сменила Дина Вашингтон и прерывистый, веселый, словно вырвавшийся из уютной тьмы, джаз черного человека. Эти звенящие ноты всегда проходили по гребню волны. На вершине горы, словно горделивый замок, стоял длинный фермерский дом с остроконечной крышей в компании с единственным большим деревом. Бедность покрыла дома то тут, то там купленной по дешевке дранкой шести различных цветов. Феликс был заворожен мачтами высоковольтных передач, стальными скелетами, которые казались гигантами, изящно держащими в тоненьких, свисающих вниз ручках-изоляторах нити огромной силы. Высокие кружевные сооружения шагали до самого горизонта. И порой в быстрой смене перспективы, видные с заднего сиденья машины, накладывались одна на другую, — эти мгновения, схожие с déjà vu[63], производили захватывающее впечатление, которое сохранялось даже тогда, когда мачты, выстроенные по идеальной прямой, постепенно уменьшались. Феликс видел смысл в обратной стороне реклам, которые стояли слева, — в этих тщательно продуманных, вырезанных, скрепленных и прибитых сооружениях, призванных нести торговое предложение: одна реклама представляла собой изогнутый силуэт, который оказывался сзади пикулем, а другой, если смотреть издали, выглядел весьма зловеще — бычок, рекламирующий собственную кончину в местном Доме бифштекса. Порой на удаленном расстоянии появлялась водонапорная башня, стоявшая на своих длинных ногах, как вторгшийся марсианин, и озадаченно размышлявшая: что делать дальше? Зимой эти поля становились белыми, белыми с черной каллиграфией, прописанной загородками от снега и безлистыми деревьями, — пейзаж, столь же лишенный растительности, как и тот, по которому мчалась наша серая машина, поглощая горизонт, за которым тут же открывался другой такой же. Порой диктатору хотелось отстегать свою страну за то, что она такая большая. День слепящей головной болью изгибался дугой над бесконечно поглощаемыми километрами.

Эллелу, сидевший один сзади, своей неподвижностью маскируя душившую его борьбу с вновь и вновь возникавшей мыслью о потере Шебы, не сразу почувствовал накаленность атмосферы в машине, напряженность и порицание, исходившие от круглой лысой головы Опуку, соединенной с массивными плечами блестящей пирамидой шеи. Эллелу вспомнил, что так и не слышал пулеметной очереди, хотя приказал расстрелять туристов. Он нагнулся вперед и спросил:

— Туристы — они умерли как надо?

Опуку молчал.

— Или они умерли постыдно, — не отступался он, — умоляя и клохча о пощаде? Свиньи. — И он процитировал: — «Когда пробьет час Судного Дня, грешники будут клясться, что они отсутствовали всего час».

— Я не расстрелял их, — признался Опуку. — Я сказал им: «Бегите в скалы». А которые были слишком испуганы и слабы, спрятались за автобусами.

Перейти на страницу:

Похожие книги