Итак, застенчивые люди вынашивают две противоречивые мечты: грезят о непосредственном согласии тел или о мгновенном слиянии душ. Мечта о страсти без остракизма, о плотском наслаждении без рассуждения: коммунизм желаний, когда никто не изгнан с пира плоти, воплощают своеобразный гомосексуалистский кадреж, back-rooms, клубы обмена партнерами. Нечто противоположное — мечта о прозрачности сердец, о духовной близости, которой чужда лишняя болтовня: это путь к единению с избранником без галантных ритуалов. Ни одна из двух методик не может претендовать на решение проблемы: течению товарообмена препятствует плотность населения. Всегда найдутся мужчины и женщины, которые останутся для нас недоступными во всех смыслах слова. Как тут не вздыхать о надежном прибежище семейного очага, где не требуется ничего доказывать, где мы в принципе избавлены от бесконечной оценки. Однако и самая рутинная супружеская жизнь нуждается в движении; по Ренану, брак, подобно нации, — это каждодневный плебисцит. Никто не освобожден от обязанности нравиться, даже через двадцать лет после свадьбы. Обольщения слишком много не бывает.
В силу какого-то странного поворота почти через полвека после Мая 68-го на понятие согласия пала тень подозрения. Отныне многие усматривают в нем признаки подневольности и выступают против манипулирования, присущего вообще всем любовным инсценировкам[19]. Тайно возвращается старый культурный пессимизм, объявляя человека существом слишком незрелым и потому не заслуживающим свободы. Между тем глагол «соглашаться» имеет два смысла: допускать и хотеть. Сказать «я не возражаю» или «я этого очень хочу» — не одно и то же. В одном случае мы признаём терпимым фактическое положение дел, в другом — выражаем интенсивное желание. Можно смириться с плохо оплачиваемой работой за неимением лучшего: есть-то нужно. Скажем ли мы, тем не менее, что рабочие или служащие не согласны со своим положением? Согласны, но с оговорками и с надеждой когда-нибудь его улучшить: их «да» — это «пожалуй, да», которое не предвещает вероятность разочарования или последующий отказ. Ставить под сомнение любую форму одобрения значит изображать человека вечным пленником, принужденным к подчинению.
Понятно, что является предметом этого спора: двойственная концепция свободы как суверенитета или как «понимания необходимости» (Спиноза). С одной стороны, мы никогда не свободны, потому что не всесильны, и даже глубоко личные решения принимаем под чьим-то влиянием. Видимо, человеческие отношения — это замаскированные формы насилия. Можно, напротив, подчеркнуть, что, соглашаясь, мы всегда не до конца уверены в собственном желании: мы хотим и не решаемся — эти колебания похожи на игру светотени, и наша воля должна вступать в сделку с превратностями судьбы, чтобы вернее их обойти. Абсолютная независимость или полное подчинение — ни одно из этих двух понятий не исчерпывает описания человеческого удела, то есть данной каждому возможности вырваться из-под власти закона, социального происхождения, характера. И тем более — совершать ошибки и исправлять их.
Если в человеческом общении все сводится к соотношению сил, то нет ничего, кроме принуждения, и мы живем в вечном аду. Однако такого типа критика не свободна от внутреннего противоречия: все люди якобы закованы в цепи, за исключением небольшого числа тех, кто ясно всё видят и разоблачают этот маскарад. Как им удалось избежать всеобщей психологической обработки? Можно заподозрить в таком проявлении трезвости сознания предел высокомерия: патернализм того, кто объявляет некоторых своих современников рабами, одновременно уподобляя их малолетним детям, соединяется с ослеплением разоблачителя, сомневающегося во всем, кроме своего недоверия. Он думает, будто проник в сокровенные тайники человеческого сердца, а на самом деле переложил на музыку собственную наивность.
5. Полиция желания