Читаем Open: An Autobiography полностью

My father yells everything twice, sometimes three times, sometimes ten. Harder, he says, harder. But what’s the use? No matter how hard I hit a ball, no matter how early, the ball comes back. Every ball I send across the net joins the thousands that already cover the court.

Not hundreds. Thousands. They roll toward me in perpetual waves. I have no room to turn, to step, to pivot. I can’t move without stepping on a ball - and yet I can’t step on a ball, because my father won’t bear it. Step on one of my father’s tennis balls and he’ll howl as if you stepped on his eyeball.

Every third ball fired by the dragon hits a ball already on the ground, causing a crazy sideways hop. I adjust at the last second, catch the ball early, and hit it smartly across the net. I know this is no ordinary reflex. I know there are few children in the world who could have seen that ball, let alone hit it. But I take no pride in my reflexes, and I get no credit. It’s what I’m supposed to do. Every hit is expected, every miss a crisis.

My father says that if I hit 2,500 balls each day, I’ll hit 17,500 balls each week, and at the end of one year I’ll have hit nearly one million balls. He believes in math. Numbers, he says, don’t lie. A child who hits one million balls each year will be unbeatable.

Hit earlier, my father yells. Damn it, Andre, hit earlier. Crowd the ball, crowd the ball.

Now he’s crowding me. He’s yelling directly into my ear. It’s not enough to hit everything the dragon fires at me; my father wants me to hit it harder and faster than the dragon. He wants me to beat the dragon. The thought makes me panicky. I tell myself: You can’t beat the dragon. How can you beat something that never stops? Come to think of it, the dragon is a lot like my father. Except my father is worse. At least the dragon stands before me, where I can see it. My father stays behind me. I rarely see him, only hear him, day and night, yelling in my ear.

More topspin! Hit harder. Hit harder. Not in the net! Damn it, Andre! Never in the net!

Nothing sends my father into a rage like hitting a ball into the net. He dislikes when I hit the ball wide, he yells when I hit a ball long, but when I muff a ball into the net, he foams at the mouth. Errors are one thing, the net is something else. Over and over my father says: The net is your biggest enemy.

My father has raised the enemy six inches higher than regulation, to make it that much harder to avoid. If I can clear my father’s high net, he figures I’ll have no trouble clearing the net one day at Wimbledon. Never mind that I don’t want to play Wimbledon. What I want isn’t relevant. Sometimes I watch Wimbledon on TV with my father, and we both root for Björn Borg, because he’s the best, he never stops, he’s the nearest thing to the dragon - but I don’t want to be Borg. I admire his talent, his energy, his style, his ability to lose himself in his game, but if I ever develop those qualities, I’d rather apply them to something other than Wimbledon. Something of my own choosing.

Hit harder, my father yells. Hit harder. Now backhands. Backhands.

My arm feels like it’s going to fall off. I want to ask, How much longer, Pops? But I don’t ask. I do as I’m told. I hit as hard as I can, then slightly harder. On one swing I surprise myself by how hard I hit, how cleanly. Though I hate tennis, I like the feeling of hitting a ball dead perfect. It’s the only peace. When I do something perfect, I enjoy a split second of sanity and calm.

The dragon responds to perfection, however, by firing the next ball faster.

Short backswing, my father says. Short back - that’s it. Brush the ball, brush the ball.

At the dinner table my father will sometimes demonstrate. Drop your racket under the ball, he says, and brush, brush. He makes a motion like a painter, gently wafting a brush. This might be the only thing I’ve ever seen my father do gently.

Work your volleys, he yells - or tries to. An Armenian, born in Iran, my father speaks five languages, none of them well, and his English is heavily accented. He mixes his Vs and Ws, so it sounds like this: Vork your wolleys. Of all his instructions, this is his favorite. He yells this until I hear it in my dreams. Vork your wolleys, vork your wolleys.

Перейти на страницу:

Похожие книги

Адмирал Советского Союза
Адмирал Советского Союза

Николай Герасимович Кузнецов – адмирал Флота Советского Союза, один из тех, кому мы обязаны победой в Великой Отечественной войне. В 1939 г., по личному указанию Сталина, 34-летний Кузнецов был назначен народным комиссаром ВМФ СССР. Во время войны он входил в Ставку Верховного Главнокомандования, оперативно и энергично руководил флотом. За свои выдающиеся заслуги Н.Г. Кузнецов получил высшее воинское звание на флоте и стал Героем Советского Союза.В своей книге Н.Г. Кузнецов рассказывает о своем боевом пути начиная от Гражданской войны в Испании до окончательного разгрома гитлеровской Германии и поражения милитаристской Японии. Оборона Ханко, Либавы, Таллина, Одессы, Севастополя, Москвы, Ленинграда, Сталинграда, крупнейшие операции флотов на Севере, Балтике и Черном море – все это есть в книге легендарного советского адмирала. Кроме того, он вспоминает о своих встречах с высшими государственными, партийными и военными руководителями СССР, рассказывает о методах и стиле работы И.В. Сталина, Г.К. Жукова и многих других известных деятелей своего времени.Воспоминания впервые выходят в полном виде, ранее они никогда не издавались под одной обложкой.

Николай Герасимович Кузнецов

Биографии и Мемуары
100 великих гениев
100 великих гениев

Существует много определений гениальности. Например, Ньютон полагал, что гениальность – это терпение мысли, сосредоточенной в известном направлении. Гёте считал, что отличительная черта гениальности – умение духа распознать, что ему на пользу. Кант говорил, что гениальность – это талант изобретения того, чему нельзя научиться. То есть гению дано открыть нечто неведомое. Автор книги Р.К. Баландин попытался дать свое определение гениальности и составить свой рассказ о наиболее прославленных гениях человечества.Принцип классификации в книге простой – персоналии располагаются по роду занятий (особо выделены универсальные гении). Автор рассматривает достижения великих созидателей, прежде всего, в сфере религии, философии, искусства, литературы и науки, то есть в тех областях духа, где наиболее полно проявились их творческие способности. Раздел «Неведомый гений» призван показать, как много замечательных творцов остаются безымянными и как мало нам известно о них.

Рудольф Константинович Баландин

Биографии и Мемуары
100 великих интриг
100 великих интриг

Нередко политические интриги становятся главными двигателями истории. Заговоры, покушения, провокации, аресты, казни, бунты и военные перевороты – все эти события могут составлять только часть одной, хитро спланированной, интриги, начинавшейся с короткой записки, вовремя произнесенной фразы или многозначительного молчания во время важной беседы царствующих особ и закончившейся грандиозным сломом целой эпохи.Суд над Сократом, заговор Катилины, Цезарь и Клеопатра, интриги Мессалины, мрачная слава Старца Горы, заговор Пацци, Варфоломеевская ночь, убийство Валленштейна, таинственная смерть Людвига Баварского, загадки Нюрнбергского процесса… Об этом и многом другом рассказывает очередная книга серии.

Виктор Николаевич Еремин

Биографии и Мемуары / История / Энциклопедии / Образование и наука / Словари и Энциклопедии