Прыгун все так же вел «вольво», его вожак, на время забыв о Дайксе, уселся в кресле, вытащил из портфеля последний номер «Британского журнала эфемерного» и погрузился в чтение. Ни уханье шимпанзе, ни рев моторов соседних машин не могли отвлечь его, ибо, разумеется, он читал собственную свежеопубликованную статью.
Саймон вышел из транса, когда «вольво» свернул с эстакады Марилебон и пополз вверх по Глостер-плейс в сторону Риджентс-Парка. Этот район Лондона Саймон знал куда лучше, и ему стало любопытно посмотреть, насколько ошимпанзечивание мира изменило здешние места. Ответ был — не слишком-то. Лондон, подумал Саймон, даже в лучших своих проявлениях представляет собой чудовищный тошнотворный коктейль из радикально несовместимых друг с другом зданий. Тут что-то старое, там что-то новое, везде заимствованные архитектурные стили, везде синее зеркальное стекло, лишь умножающее окрестное уродство.
У мечети в Риджентс-Парке Саймон увидел шимпанзе-мусульман, это его позабавило. Самцы в тюбетейках, теребят лапами длиннющие четки, а самки и хотели бы, да не могут не нарушать законы веры, так как чадры на них с вырезами.
На ветвях деревьев, составлявших участок зелени между каналом[103] и дорогой, висели шимпанзе-бродяги. Поначалу Саймон их даже не заметил — так хорошо их скрывала листва, но то тут, то там с ветки свешивалась лапа и швыряла наземь банку из-под пива, и тогда художник смог разглядеть этих искусников загадить все, что ни попадется под лапу, и еще раз криво улыбнулся.
Тут «вольво» свернул на Хэмпстед-Хай-стрит, и мимо поплыли магазины, винные бары и кафе, которые Саймон знал, в которых пил и снимал девчонок, а после напивался еще сильнее. Здешние шимпанзе одевались получше тех, что в центре. Большинство самок держали в лапах бумажные сумки с логотипами дорогих бутиков, а кроме того, щеголяли необычными для экс-художника вещами, которые, как он теперь понимал, являлись не чем иным, как намозольниками. По улице плыли целые воздушные шары из атласа и шелка, несколько ладоней в диаметре, искусно сложенные в складки и украшенные рюшами, чтобы выглядеть еще обширнее и подчеркивать набухлость — или намек на таковую — кожи в промежности и вокруг анального отверстия, которую скрывали от любопытных глаз. Саймон зашелся беззвучным горьким смехом. Соответствие между реальной набухшей мозолью и складками намозольников было таким четким, таким точным и таким глупым, таким до невозможности нелепым.
Прыгун еще раз повернул на светофоре, теперь на Хит-стрит, а затем покатил по совершенно пустой улице Чёрч-Роу. Саймон наконец-то оживился и возобновил жестикуляцию со своим волосатым герменевтом.
— «Хуууу» а куда мы, собственно, едем, доктор Буснер?
Буснер поднял лапу:
— Ко мне домой, как я и показывал.
— А где вы живете «хуууу»?
— На Редин гтон-Роуд, вы бывали там «хуууу»?
— «Хуууу» конечно бывал, с родителями, еще детенышем, у них там жили друзья…
— «Гррруууннн» значит, вы будете чувствовать
Прыгун остановил «вольво» у тротуара, пассажиры выбрались наружу.
— Сегодня ты мне больше не понадобишься, — махнул ассистенту именитый психиатр, — но будь добр быть здесь завтра с раннего утра. Я собираюсь вывезти мистера Дайкса погулять.
На прощание Буснер постучал пальцами по крыше машины, и Прыгун укатил. Повернув за угол, пятый самец издал истерический вопль, свидетельствовавший о крайнем раздражении. Затем нажал на газ, за пять секунд перешел на пятую же передачу и пулей полетел обратно, в центр Лондона.
Групповой дом Буснеров в этот душный вечер был совершенно пуст. С одной стороны, неслучайно — вожак предварительно ухнул своим и наказал им вести себя тише воды ниже травы, с другой — так вышло само собой: летние распродажи, работа, гуляния, спаривание и еще два десятка других причин удерживали проживающую здесь орду от возвращения домой.
Буснер открыл входную дверь и вчетверенькал внутрь, Саймон последовал за его узкой задницей. После стерильности, беззначия и кошмара больницы атмосфера в доме показалась художнику такой семейной, такой уютной, такой домашней, что он едва не разрыдался от счастья.
Саймон пробежался по комнатам, внимательно изучая все на своем пути, принюхиваясь ко всему, потирая передние лапы и ступни о разные поверхности, покрытые где коврами, где просто краской, где обоями. В главной гостиной к самому потолку возносились бесконечные полки из темного дерева, беспорядочно заставленные тысячами книг. Кое-какие тома Саймон узнал, обнаружив большинство классических авторов (как древних, так и современных), а также работы по истории, философии и, разумеется, медицине и психологии. Периодически Саймон снимал с полки книгу-другую, чтобы почувствовать пальцами бумагу и обложку и с улыбкой прочесть почти знакомое название, например «Шимпанзеческая комедия» Уильяма Сарояна или «Бремя страстей шимпанзеческих» Сомерсета Моэма.