И вот жизнь моя странным непостижимым образом изменилась, не изменившись при этом совершенно. Мы так же вставали с Да ни свет ни заря, да и пару раз в течение ночи; она оставалась с Ксеней, я топал на молочную кухню. В какие-то дни ходила на работу она, в какие-то – я. А песня «Письмо» крутилась себе и крутилась. Однажды, когда я пил кофе в «учительской» во время переменки в «Маме», спустя неделю после того, как я с подачи Жени Костюхина услышал по радио свою песню, мне снова кто-то позвонил на мобильник (номер не определился) и голосом моего отца сказал, что только что слышал её по «Серебряному дождю». После этого связь прервалась. Я не успел сказать ничего в ответ. Отец впоследствии сказал, что это звонил не он…
Потом вдруг, тогда же, в сентябре, DJ Панин переслал мне некое адресованное ему письмо, содержащее ссылку на какой-то латышский портал, откуда явствовало, что непостижимым же образом «Письмо» целых две или три недели лидировало в сводном хит-параде русскоязычных радиостанций некогда Советской Латвии, с какового лидирующего положения его в конце концов подвинула только «На берегу неба» Димы Билана J.
В ту же осень «Письмо» совершенно же без какого-либо моего участия, вышло на CD-сборнике «Хитовая 30-ка “Русского радио”», хотя в ротации «Русского радио» она никогда не была. Разве что 2-3 раза в «Неформате» у Глеба Деева, с которым мы когда-то были знакомы (ещё в 1995-м, в пору его работы на «Деловой волне» он делал передачу о «Другом оркестре»
В конце того же сентября 2004-го года, опять же, именно тогда, когда я двигался от метро «Сокол» по направлению к «Маме» (она же – «Подвал», что, конечно же, весьма символично J), как раз когда я проходил мимо кинотеатра «Ленинград», мне снова позвонил Панин и сказал… чтобы я готовил оформление для двойного диска «Новых Праздников», который он намерен выпустить до Нового 2005-го Года.
Он сразу сказал, что ему больше нравится альбом «8-е марта», то есть первый, записанный с большим скрипом ещё в 1997-м году и имевший ещё одно альтернативное название, гораздо, кстати, в большей степени отражающее эстетическую позицию Автора, то есть – «Чужой язык». И, записывая разным людям кассеты, на некоторых я писал «8-е марта», а на некоторых «Чужой язык», поскольку сам я так и не мог оставновиться на чём-то одном, да и вообще мне нравилась именно эта поливариантность. По иронии судьбы в руки Панина попала как раз кассета, называющаяся «8-е марта», что, не прошло и семи лет (J), и решило исход дела J.
В общем-то, я этого и хотел. Я всегда оставляю за Господом Богом право последнего хода, последнего выстрела, ибо – сделаю ещё одно искреннее признание, которое возможно в очередной раз кого-нибудь испугает J – в общем-то, как конкретно зовут того, в чьи руки попадает та или иная кассета или, в наше последнее время, CD – дело десятое (J Каббала форэва). По-любому, это всего лишь одна из граней моих отношений с Господом Миров.
Но, собственно, ровно так же не имеет и особого значения, как конкретно зовут лично меня, потому как никакого уж прям меня лично не существует в Природе, как и уж тем более любого из вас, милостивые читатели, о чём я, кстати сказать, с упорством Божественного Барана, в которого в конце концов вырос тот ещё Агнец, и талдычу вам буквально всю эту книгу. Есть только Великий Поток Идей и Ощущений Бога-Ребёнка, а всё остальное – мутная дьяволова хуета.
Всё вышесказанное, разумеется, ни в коем случае не умаляет моей искренней благодарности Андрею Панину, в конце концов выпустившего наш двойной диск. Хотя, спору нет, в одном из своих интервью, читанных мною в интернете, он, отвечая на вопрос, как это так он сподобился создать свой собственный лэйбл, что, де, на это подвигло его, прямо сказал, что просто ему много лет хотелось выпустить свою любимую группу «Новые Праздники». Слово – не воробей, как известно.
И мы с Тёмной стали готовиться к выходу нашего двойного диска. А «Письмо» всё крутили и крутили. Песню, написанную мною под знаком Льва уже далёкого-далёкого 1997-го года…
IV.
Как, собственно, и всё моё творчество, песня «Письмо» была сочинена мною в ситуации острейшей экзистенциальной, блядь, безысходности. А поскольку Творчество для меня – честно признаться, единственная святыня, то всё, что ему помогает, я поневоле совершенно искренне боготворю, что, в свою очередь, совершенно мне не мешает, совершенно искренне же, от безысходности оной страдать и мечтать о выходе из неё.
Тогда, летом 1997-го, у меня, как обычно не по моей вине, застопорилась работа в студии Андрея Бочко над первым альбомом «Новых Праздников», что под одним из своих названий так понравился потом Панину.