— Имя мое мало значит. Лисиска, ты девушка умная и проницательная. Ты поняла, когда я ласкал тебя, что ты должна быть сдержанной и не соблазнять меня так, как это делают проститутки. Я признателен тебе за это, ведь ты усилила мое представление о том, что рядом со мной — императрица. Я вижу, что могу довериться тебе: у тебя есть та женская чуткость, которая позволяет понять чувства других людей. Так вот, я скажу тебе, что много раз встречал Мессалину даже до ее замужества.
— Почему же ты не попытал счастья?
— Тогда я любил одну молодую женщину, которая должна была стать моей женой, а я был в том возрасте, когда нравятся крайности: кто-то предается порокам, другие кичатся заимствованной добродетелью. Я был в числе последних. Я слышал о распутстве ее матери и в дочери углядел бесстыдство, которое меня покоробило. Я подчеркнуто выказывал к ней презрение, но это была лишь поза, чтобы заглушить странное чувство, которое она породила во мне.
— О каком чувстве ты говоришь?
— Тогда я не мог определить его, но теперь знаю, что это была любовь. И, чтобы сохранить верность той, на ком я хотел жениться, я воздвиг между Мессалиной и собой стену отчуждения — из слабости, из страха за свои собственные порывы. Я бежал от нее, если она оказывалась поблизости, я отказывался принять действительность, но она коварно вползала мне в душу.
— Как все это удивительно! Но скажи, как относилась к тебе Мессалина?
— Я понимаю, что она платила мне тем же, и боюсь, как бы моя холодность не воспламенила в ней нечто вроде ненависти, именно это приводит меня в отчаяние.
— Но каким образом ты вдруг понял, что любишь эту женщину?
— Я понял это в день смерти моего друга. Она пришла туда, я увидел ее потрясенной, хотя считал, что она повинна в его смерти, и вдруг я понял, что люблю ее. Это было как вспышка молнии. С той поры я думаю только о ней.
Это неожиданное признание привело Мессалину в восторг. Она с явным удовольствием внимала его откровениям, но старалась вести себя так, чтобы он не смог догадаться, что перед ним та, о ком он мечтает. Она понимала, что он говорит с ней не для того, чтобы получить совет, но чтобы излить душу женщине, которая так похожа на его возлюбленную, что у него создавалось впечатление, будто он говорит именно с ней. И она не стала уговаривать его пойти к императрице — из страха выдать себя. Она дала ему раскрыться в той мере, в какой он хотел, и, оттого что извне хлынувшая на нее страсть распалила ее собственные желания, она вновь привлекла его на ложе, жаждая получить подтверждения этой любви.
Глава XXII
РАЗВОД
С той ночи, проведенной в объятиях Гая Силия, Мессалина думала только о нем. Она потеряла желание посещать лупанар Гнатона. Вспоминая об этом заведении, она даже испытывала отвращение — настолько ее поглотило это новое чувство. Но она не могла придумать, как ей сблизиться с Гаем и сказать о своей любви, которая, она теперь знала, была взаимной. Одно время она предполагала вновь встретиться с ним в лупанаре и открыть ему правду, но, поразмыслив, отбросила эту затею как слишком рискованную: она опасалась, что он не вынесет мысли о том, что его так провели и его возлюбленная ведет себя как продажная женщина. А чтобы он больше не пытался встретиться с Лисиской, она велела Гнатону выпроваживать всех клиентов, которые потребуют ее, под тем предлогом, что Лисиска отдыхает в неизвестном ему месте.
— Когда я позволю, — добавила она, обращаясь к сутенеру, — ты сможешь вернуть Лисиску из Капуи. А пока я возмещу тебе убытки.
Гнатону ничего не оставалось, как подчиниться.
Мессалина не хотела откровенничать с Мнестером о своей новой любви — отчасти из некоторой даже стыдливости, но еще и из опасения, что он не станет хранить тайну. Ее мало беспокоило, что он пустит слух о ее ночных распутствах: если такие слухи дойдут до ушей Клавдия, они покажутся ему настолько невероятными, что он им не поверит; просто ей хотелось держать в тайне такую нежданную и всепоглощающую страсть. В конце концов она решилась написать Гаю письмо и послать его с Ливией. Вот что она писала:
«Гай, меня тронуло твое горе, причиненное смертью Валерия Азиатика. Я хочу показать тебе, что я не презренная женщина, как уверяют некоторые. Когда мне стало известно, что имущество Азиатика конфисковано государством, я выпросила себе у императора Лукулловы сады, которые он так любил. Я пожелала владеть ими для того, чтобы благоговейно хранить память о нем и поддерживать их такими, какими они были при нем, когда он любил гулять в них и предаваться размышлениям.
Я хочу сообщить, что предоставляю тебе свободный доступ в сады днем и ночью. Ты можешь находиться там, когда и сколько пожелаешь, и вспоминать своего друга».
Она попросила Ливию вручить ему дощечки в собственные руки. Возвращение рабыни она ждала с еле сдерживаемым нетерпением. Как только рабыня появилась, она кинулась к ней с расспросами:
— Ливия, скажи скорей, что он сделал? Что сказал?