– Трусы! – взвизгнула она, и едва я успел отвести в бок перемычку шелковых трусиков, с подшитой внутри мягкой белой подкладкой, как мимо моих пальцев ударила вниз ее горячая душистая струя, чуть припахивающая утренним кофе. Это паркое тепло ее нутра показалось мне приятным, и я не стал убирать руку, продолжая придерживать перемычку. Ей некогда было спорить со мной и она, освобождаясь от боли, все писала и писала, глядя мимо меня. Закончив наконец и переведя на меня вопрошающий взгляд, она сделала робкую попытку привстать, но я сказал: «Подожди!» и стал снимать с нее трусики, отмеченные из-за моей нерасторопности пятнышками брызг. Она не противилась. Потом я подошел к кабинке с душем, включил воду и сполоснул руку под теплым дождичком.
– Я тоже хочу, – сказала она.
– Чего ты хочешь?
– Принять душ. Хочу быть чистой. Я тут в этой душегубке вспотела. Тут нечем дышать. Я хочу принять душ. Я хочу помыть мою пусси. – Она так и сказала – «пусси».
– Свою пусси ты можешь помыть и в биде, – сказал я, нагнулся и включил ей восходящий душ. Я немного поторопился – вода оказалась слишком горячей, и Таласса вскрикнула и подскочила, звякнув наручниками за спиной. На миг мелькнул передо мной лиловато-сизый бутон ее промежности в черной мураве витых волосков.
– Прости, – сказал я и отрегулировал воду.
Таласса села, нервно вслушиваясь своим лоном в струйки снизу, словно в любой момент от них можно было ждать неприятностей. Я же, завороженный мелькнувшим передо мной экзотическим цветком, похожим на какой-нибудь тотем Вуду, почувствовал, что мое невозмутимо отдыхавшее после свидания с бедной Макси естество наполняется новым желанием. Я взял с полки пузырек с моющим гелем, выдавил тягучую в розовых переливах кляксу на ладонь и со словами «сейчас я тебя помою» продел ее Талассе между ног.
Таласса сделала рефлекторное движение, чтобы оттолкнуть меня, но это был только рефлекс, потому что ее лихорадочно ищущий спасения мозг тут же подавил импульс мышц, и нога ее не разогнулась, чтобы отправить меня в противоположной переборке. Скованная Таласса все равно имела ноль шансов в противоборстве со мной.
Она стерпела мою руку, прикоснувшуюся к ее промежности – только волоски, как упругие пружинки, щекотнули мою ладонь.
– Ух, какая у тебя пусси! – сказал я, беря в горсть ее пышный тугой бутон.
Негодование, исказившее поначалу точеные черты Талассы, сменилось игрой приветливых нюансов.
– Нравится? – выдавила она из себя, скрывая свои реальные чувства, которые были явно не на моей стороне, что меня только раззадоривало.
– Еще бы! – сказал я. – Честно говоря, у меня еще не было негритянок.
– Я не негритянка, я квартеронка, – сказала она.
– А черные предки откуда?
– С Мадагаскара.
– Я еще не был на Мадагаскаре, – сказал я, осторожно сжимая сдобные доли ее лона и потирая их друг о дружку.
– Вы должны там обязательно побывать, – сказала она, откинув голову, и по ее телу снизу вверх прокатился вздрог, который ей не удалось скрыть.
– Еще не вечер, – сказал я и активно заработал рукой, как будто щупая плотную дорогую ткань перед покупкой.
– Вау, что вы делаете? – скорчилась она, сжав мне бедрами руку.
– Мою твою пусси.
– Я вас не просила.
– Ты сказала, что хочешь ее помыть.
– Но сама…
– Самой у тебя не получится – наручники мешают.
– Ну, так снимите их.
– Это невозможно.
– Если снимете, я возьму ваш член в рот.
– Мне это не обязательно.
– Странный мужчина, – пожала она плечами.
И счет стал один-ноль в мою пользу.
Таласса была умна – она вела себя по обстоятельствам. Она не лезла на рожон и не корчила из себя недотрогу. Она вела себя так, как ведут, когда хотят спасти свою шкуру. Кроме того, она очень мне нравилась – это была моя женщина. Ей только оставалось почувствовать, что именно я ее мужчина. Кстати – о шкуре. Она, то есть кожа, была у Талассы отменная, переливающаяся, блестящая от пота – молочный шоколад, разбавленный сливками, но еще не размешанный ложечкой, с этими текучими переходами от светлого к темному.
Поиграв с ее раздвоившимся бутоном, я медленно ввел в сочное влагалище указательный палец и стал его кончиком оглаживать так называемую «зону G», сразу под лобковой костью, а на клиторе оставил большой палец – одновременная стимуляция двух этих местечек вызывает у любой капризули, будь она даже половой протестанткой, сладострастные спазмы и бурный неконтролируемый оргазм.
– Ууу! – вдруг издала Таласса низкий горловой звук и откинула голову, беззащитно открыв свою длинную сильную шею, с набухшими на ней жилками и жемчужинками пота, скатывающимися в низкий округлый вырез розовой трикотажной рубашки – в ложбинку между еще не тронутых мною грудей.
– Нравится? – спросил я.
– Это ужасно… – пробормотала она, не поднимая головы.