Из актового зала на меня с молчаливым скепсисом смотрели перекормленные топорной пропагандой дети.
Что им сказать? Как расшевелить?
Я громко хлопнул в ладоши.
- Мы начинаем, - произнес самым будничным тоном и сел, скрестив ноги, прямо на пол. - Попробуем сегодня разобраться в одном вопросе. Важном вопросе. Алена, прошу.
На сцену по ступенькам неторопливо поднялась наша солистка - единственный человек, с которым я поделился своим замыслом. Я вжал тугую клавишу, и из динамика полилась знакомая мелодия.
- Бессаме, бессаме мучо... - легко полетел по залу хрустальный девичий голос, и на задних рядах кто-то негромко захихикал.
Я мысленно поморщился - будет нелегко.
Отзвучали - прекрасно отзвучали, два куплета. Я вдавил «стоп» и встал, глядя поверх голов, куда-то далеко за белый мрамор с фамилиями.
- Сороковой год, - уронил негромко и задумчиво, - еще в целом мир, но над Землей уже встают коричневые тени. Где-то на далеких границах загораются первые пожарища. В воздухе витают предощущения большой, кровавой войны. Тогда и родилась эта песня-предчувствие, песня-проводы. Бессаме мучо - значит «целуй меня крепче». Почему она просит об этом? - я сделал небольшую паузу, а потом, возвысив голос, продолжил. - Да потому, что эти проводы для миллионов станут проводами навсегда, и вкус последнего поцелуя - это, порой, все, что останется у женщины от ушедшего мужчины.
- Сороковой год, - повторил я мрачно и прогулялся вдоль авансцены. - Очень скоро и на русском языке зазвучит песня-прощание. Нет, там другие слова и другая мелодия, но наши дедушки и бабушки пели о том же. Послушаем?
Я наклонился и снял вертушку со стопа.
- Темная ночь, - с шипением и шелестом поплыло из динамика, - только пули свистят по степи...
Зацепит? Нет?
Вслушиваются ли, быть может - впервые в жизни, в эту песню?
Я стоял, страшась встретиться взглядами с одноклассниками.
- ... как я хочу к ним прижаться теперь гу-ба-ми, - прикрыв глаза, я тихо-тихо наложил свою молитву на голос Бернеса и опять нажал кнопку.
Встал лицом к тишине зала.
- А мужчины... Почему они уходят? Да потому, что бывают такие моменты, когда мужчины, если они, конечно, мужчины, должны браться за оружие. Потому что им есть что защищать и есть кого защищать, - я зло усмехнулся и впервые позволил себе посмотреть в глаза сидящих. - Помните, мы ездили на Пулковские высоты перед девятым мая? Ара, ты запомнил, когда мы становимся мужчинами? - Я покивал своим мыслям, а потом жестко отчеканил: - Да, именно тогда - когда находим, что будем защищать.
Слушают! Никто не ухмыляется глумливо, не глядит безучастно в пол. Да, еще не готовы верить, но уже слушают.
- Что мы готовы защищать? Кого? Кто наши герои? Поговорим сегодня об этом. Ведь нам есть что сказать?
Я медленно поднял руки и опять громко хлопнул.
Сел, свесив ноги, на край сцены, глядя в глаза напротив. Много-много серьезных глаз напротив.
- Вот как-то так, ребята... Между хлопками было начало нашего выступления, - я посмотрел на часы, - первые пять минут. Остальные двадцать пять мы должны сделать вместе. Не надо ждать, пока кто-то вложит нам чужие слова на язык. Мы должны говорить сами.
В третьем ряду кто-то отчетливо хмыкнул.
Я спрыгнул вниз и неторопливо, демонстрируя так недостающую мне уверенность, прошелся по проходу.
- Сема, - вздернул бровь, - тебе что, действительно нечего сказать? У тебя нет своего героя?
В его глазах что-то мелькнуло.
- Кто? - навис я над ним, - говори.
- Хара, - словно через силу вытолкнул он.
- Отлично, - кивнул я, принимая, - будешь Виктором. Как раз и типаж похож. Встань, Хара.
Вытащил его в проход и обошел по кругу, оценивающе разглядывая. Он смотрел на меня как на пришельца.
Остановился напротив и, глядя глаза в глаза, ткнул пальцем в грудь:
- Ты - Виктор Хара. От других людей ты отличаешься тем, что твои пальцы порой живут своей жизнью, и тогда они извлекают музыку из ветра, девичьих теней и звездного света. И вот палач хунты отрубает тебе кисти.
Я отступил на шаг и помолчал. В зале висела мертвая тишина. Меня не только слушали - меня разглядывали.
- И ты, Виктор, должен выдохнуть ему в лицо свое сокровенное - «и выбор прост - свобода или смерть». Иначе - все зря. Все! Ты понял?
Побледневший Сема заторможено кивнул.
- Запомни, что ты чувствуешь. Запомни, как вызвать это чувство. Это твой якорь. Когда перед тобой встанет серьезный выбор - вспоминай о нем.
Я прошелся взад-вперед, в возбуждении постукивая кулаком по ладони.
- Вот так мы, ребята, и будем делать наше выступление: собирать, как картину из мозаики, по фрагменту. Сначала ищем живые, еще не истоптанные символы, на которые реагируют наши сердца. А уж в каком порядке их уложить и чем соединить - это дело техники. Паша? - наставил на него пальцы пистолетом.
- Сталинград, - выскочило из него, - Брест, Севастополь...