Человеческая память чрезвычайно избирательна. Наше умение забывать является не менее важным, чем способность помнить. Вы помните события прошедшего дня, но если спросить вас, что вы делали в выбранный наугад обычный день десять лет назад, шансы велики, что вы растеряетесь, если только в тот день вы не выиграли несколько миллионов долларов в лотерею или не получили Нобелевскую премию. Объяснение этого феномена и простое, и мудрое: большая часть информации, которую мозг зарегистрировал и на какое-то время запомнил, никогда не откладывается в долгосрочной памяти (нейробиологи часто используют термин «долгосрочное хранилище»). Туда попадает только лишь малая часть информации. Уильям Джеймс был, пожалуй, первым, кто отметил, что эта селективность является неотъемлемой частью памяти и что если вы помните все, значит, не помните ничего30. Вот селективность в действии – благо, без которого наши головы превратились бы в настоящие мусорные баки, о чем я уже говорил31. Тот относительно малый объем информации, который допускается в долгосрочное хранилище, попадает туда далеко не случайно. Эта информация «выбирается» либо на основании частоты ее использования (я называю это «апостериорной значимостью»), либо потому, что мозг изначально отметил ее как важную (иными словами, это «априорная значимость», даже если для «оценки» мозг обычно использует какой-то ранее полученный опыт). Механизм
Именно благодаря механизму
Но некоторые люди лишены блага забвения. Одного такого человека подробно описал Александр Романович Лурия в своей «Маленькой книжке о большой памяти». (В моей личной библиотеке до сих пор хранится эта книга в оригинальном русском издании с дарственной надписью Лурии, и я иногда показываю ее моим студентам34.) Эта замечательная «маленькая книжка» была, вероятно, первым представителем «романтического» подхода к нейропсихологии, и, как говаривал покойный Оливер Сакс, она вдохновила его на создание собственного уникального жанра.
Мнемонистом, о котором шла речь, был Соломон Шерешевский, или «Ш», как называл его Лурия, человек с практически безграничной памятью. Его особый дар впервые заметил редактор провинциальной газеты, где «Ш» работал репортером. Этот редактор обратил внимание Лурии на «Ш» примерно в 1920-х годах, и сотрудничество между нейропсихологом и субъектом его исследования продолжалось несколько десятилетий. Способность «Ш» запоминать длинные списки – слов, чисел, рисунков – была поистине неограниченной. Потерпев неудачу в исчислении этой способности (казалось, что предела не существовало), Лурия обратил свое внимание на неспособность «Ш» забывать. Благодаря их длительному сотрудничеству Лурия мог тестировать память «Ш», задавая различные вопросы, спустя годы и десятилетия после первоначального события. К огромному удивлению Лурии, «Ш» не только помнил все, но он также никогда ничего не забывал. Такая неспособность забывать временами была гнетущей – особенно когда «Ш» начал свою карьеру в качестве мнемониста-исполнителя – в отчаянии он писал на обрывках бумаги списки слов, которые хотел «удалить» из своей памяти, а потом сжигал эти обрывки.
Каков же механизм этого обоюдоострого дара-проклятия памяти? В своей книге Лурия связывает необычную память «Ш» с другой особенностью его разума: склонностью к синестезии, способности связывать изображения с другими модальностями. Буква А была «белой и длинной», а цифра 2 – «плоской, четырехугольной, беловатой, бывает чуть сероватой». Голос известного специалиста в области возрастной психологии Льва Выготского (который принимал участие в некоторых экспериментах) был «желтым и рассыпчатым», а голос Сергея Эйзенштейна (знаменитого кинорежиссера и близкого друга Лурии) «Ш» воспринимал «как будто какое-то пламя с жилками надвигалось на меня». Такая склонность могла облегчить «Ш» использование приема, к которому часто прибегают другие профессиональные мнемонисты для «прикрепления» стимулов (слов, изображений или чего угодно) к элементам известного окружения, например к зданиям на знакомой улице или к предметам в знакомой комнате.