Клод Отан-Лара хотел повторить красное и черное в красном и белом, а Джузеппе Де Сантис нацелился сотворить то же самое, лишь поменяв белое на черное.
От этого предложения веяло не только холодком исчерпанности, но и тем, что было еще страшней:
И у меня сейчас — то ли кстати, то ли некстати, — в мгновенном витке рира, клочковатого монтажа, а может быть даже в обычной обратной перемотке, — промелькнул в памяти эпизод из фильма другого великого итальянца, Федерико Феллини, из его «Сладкой жизни».
Это был начальный эпизод: когда в римский аэропорт Чампино прилетает самолет из Америки, а в нем — знаменитая голливудская кинодива, белокурая, неприлично сисястая («У меня нашли большой талант!»), глупая, как корова, Сильвия, ее сыграла шведская актриса Анита Экберг. В отеле «Эксцельсиор» устроена пресс-конференция, на которой в числе совершенно дурацких вопросов («Вы спите в пижаме или ночной сорочке?» — «Ничего, кроме капельки французских духов»), кинозвезде зададут каверзный вопрос:
Феллини, сам родившийся из пены неореализма, был жесток и точен.
Очертания лестницы на Ларго Чирчензе — ярусы, ярусы... круги, круги... а за ними — лица, лица... — всё еще маячили перед моими глазами.
И я, подчинясь наитию, сказал с совершенно искренним воодушевлением:
— Пепе, мы построим для тебя Дантов ад! Все девять кругов ада!.. У нас в главном корпусе «Мосфильма» есть павильон номер один: это самый большой съемочный павильон в Европе, там Бондарчук снимал первый бал Наташи Ростовой, ты помнишь?.. Так вот: мы дадим тебе самого талантливого, самого изобретательного художника — и в этом павильоне он соорудит для тебя грандиозную декорацию Дантова ада, все девять его кругов!.. Ты хочешь снять «Божественную комедию»?
Я ораторствовал с таким пылом, что даже долгий сбивчивый перевод не убавил пафоса.
И на какую-то долю секунды в глазах Де Сантиса воспылал ответный блеск.
Но тут же померк.
И я, с некоторым опозданием, вспомнил, что когда мы еще вели разговор о безработных неграх, в глазах его тоже не было огня.
Он сам не хотел делать эту картину. Может быть, предвидел затруднения с массовкой: что и в Риме, и в Москве, даже вместе взятых, негров не напасешься.
И «Божественную комедию» он не хотел делать: она была для него неподъемной, чуждой его социальным страстям.
Он вообще ничего не хотел, кроме своей телки. А может быть, он и ее не хотел.
Но, вместе с тем, он уклонялся от риска взваливать на собственные плечи это судьбинное решение — ничего не делать. Он искусно, почти гениально, переложил это бремя на нас.
Мы налегли на водку.
Всем нам к той поре, в большей или меньшей степени, было знакомо чувство исчерпанности. Все мы познали разочарование. Это был кризис веры.
Мы достаточно знали, о многом догадывались.
Но когда к нам приезжали зарубежные друзья, такие же честные коммуняки, как мы, нам становилось нестерпимо стыдно, потому что всё вокруг виделось еще явственней, ведь мы смотрели окрест их глазами.
Нам было стыдно за пустые полки наших магазинов, к которым, все равно, тянулись бранчливые очереди — за ничем. Мы стеснялись, приглашая дорогих гостей в свои убогие квартиры, именуемые
Но нам, честным коммунякам, казалось, что мы всё это исправим, наладим, вытянем. Нам ли чего бояться, если мы Гитлера одолели! Если мы Сталина превозмогли!..
И будь нам в ту пору задан, в переиначенном виде, тот каверзный вопрос, что прозвучал в отеле «Эксцельсиор»: «Есть ли будущее у коммунистической системы?» — мы, обойдясь без подсказок, ответили бы со всей убежденностью: «Да!»
Впрочем, были меж нами, честными коммуняками, и более практичные люди, которым претила высокопарность.
Ни для кого не являлось секретом, почему генеральный директор «Мосфильма» Владимир Николаевич Сурин так возлюбил совместные постановки, особенно с западными фирмами.
Ему, и не только ему, давно осточертели порядки, при которых за каждую копейку надо было отчитываться, а за каждым рублем маячила тень ревизора.
То ли дело — бездонный сейф зарубежного компаньона, откуда можно грести, не глядя и не расписываясь. Мол, за нами не заржавеет!..
Сурин и его люди паслись на Елисейских полях, нежились вверх пузом на Лазурном берегу, потягивали коктейли в Беверли Хиллс. Они научились элегантно подставлять карман, небрежно брать на лапу, широко гулять за чужой счет. А барахло везли восвояси уже не сумками, не чемоданами, а контейнерами...
Кто-то эти контейнеры встречал, кто-то разгружал.
Слухи витали в воздухе.