Виктор поводил ложкой в тарелке, размешивая сметану, зачерпнул щей и с наслаждением отправил полную ложку в рот. Затем отломил кусок чёрного хлеба и промокнул губы. Из комнаты соседей доносился звук телевизора, кто-то хохотнул, прошлёпали чьи-то босые ноги, и на пороге кухни появился приземистый мужичок с острым, торчащим животом. Одёргивая майку, спускавшуюся поверх просторных «семейных» трусов, мужичок прошмыгнул в туалет, успев улыбнуться Смелякову и бросить: «Вечер добрый, Виктор Андреич». Виктор положил ложку на стол и пошёл в свою комнату. Вера держала дочурку на руках и тихонько напевала, почти нашёптывала:
– Баю-бай… Баюшки-баю…
– Как она? – спросил Виктор, поглядывая на Сашеньку из-за плеча жены.
– Приснилось что-нибудь, вот и закричала. Уже спит…
Смеляков обвёл уставшими глазами тесную комнатёнку.
– Я говорил с руководством насчёт отдельной квартиры. Обещали, но просили пока потерпеть.
– И потерпим, – улыбнулась Вера.
Виктор поцеловал её в шею.
– Не понимаю, как ты управляешься, – вздохнул он. – Ребёнок, стирка, стряпня… Да ещё тебе с работы названивают постоянно, консультируются. Они, что ли, не могут сами? Безголовые совсем? У тебя ж дома забот невпроворот…
– Ты не болтай, а иди ешь! Щи остынут! – вполголоса велела она.
– Иду, иду…
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. МАРТ – АВГУСТ 1985
Глава государства сдавал на глазах. Поговаривали, что Черненко без конца глотал таблетки, много времени проводил в комнате отдыха, где у него стоял дыхательный аппарат, и будто бы не раз жаловался, что нагрузка генерального секретаря не для него и что он с трудом справляется с работой. В сентябре его срочно отвезли в новый санаторий в Кисловодск. Позже по этому поводу мрачно шутили: «Вошёл туда своими ногами, а вынесли на носилках». Здоровье Черненко резко ухудшалось. После Кисловодска Константин Устинович ненадолго пришел в себя, но фактически с декабря 1984 года почти безвыездно находился в ЦКБ.[21]
Народ почти никак не реагировала на это. Народ жил своей жизнью, потеряв всякий интерес к Олимпу партийной власти. После смерти Андропова, который попытался взяться за наведение порядка с помощью «закручивания гаек» в дисциплине, чем успел изрядно напугать многих, аморфный Черненко напоминал Брежнева в последние годы его правления, когда пульс страны бился вяло и обречённо. Как и прежде, награждали победителей соцсоревнования, на улицах около полупустых магазинов стояли длинные очереди, на бесконечно долгих партсобраниях обсуждали вопросы борьбы за мир и за разоружение, в переполненных электричках в Москву мчались из окрестных областей граждане, чтобы купить продукты в столице, потому что в их родных посёлках и городах даже обыкновенная варёная колбаса превратилась в недосягаемую роскошь. Зато партийная элита по-прежнему жила особняком, в своём небольшом, но вполне налаженном коммунистическом обществе, ради которого милиция наглухо перекрывала движение на улицах, когда длинные чёрные ЗИЛы, называемые в народе «членово-зами», отвозили руководителей страны на их подмосковные дачи, где без устали трудились сотни слуг и на каждом шагу располагалась вымуштрованная охрана.
Черненко умер в марте 1985 года. В полдень 10 марта он потерял сознание, а вечером у него остановилось сердце. Смерть, которую все давно предвидели, страну не взволновала и не огорчила. Немощные старцы из Политбюро уходили один за другим, и люди устали от пышных похорон у Кремлёвской стены. За три года Советский Союз расстался с тремя генеральными секретарями.
Уже на следующий день утром заседало Политбюро. Слово взял Михаил Горбачёв и сказал об умершем Черненко: «Болезнь у него действительно была тяжелая. Мы сами это видели. Врачи, конечно, старались помочь больному, но терапевтические меры не привели к положительному результату. Очень тяжело сознавать, что среди нас нет Константина Устиновича». И тут же перешёл к главному вопросу: «О генеральном секретаре ЦК КПСС»…
Вскоре страна узнала, что Михаил Сергеевич Горбачёв стал новым генеральным секретарём ЦК КПСС.
– «В связи с тяжёлой утратой Центральный комитет КПСС, Президиум Верховного Совета СССР, Совет министров СССР обращаются к коммунистам и советскому народу, – читал Максимов, развернув перед собой газету „Правда“, – с призывом ещё теснее сплотиться вокруг ленинского Центрального комитета партии и его Политбюро. В коммунистической партии Советского Союза трудящиеся нашей страны с полным основанием видят руководящую и направляющую силу советского общества»… И прочее, прочее… – Максимов отложил газету. – Теперь хоть молодой пришёл.
– Горбачёв-то? – спросил Смеляков со своего места.
– Таких молодых генсеков у нас ещё не было. Может, возьмётся за дело. Надоело это болото. Только хуже и хуже с каждым днём. Можно вообще ничего не делать, а нам будут во все уши трубить, что «завтра будет лучше, чем вчера».