Грас Мари Батай, 15 декабря 1981 года, Кристинина комната, 10.12 на будильнике
Дома у девчонки генерал Ярузельский объявил военное положение: власть захватили военные. Конец забастовкам. Конец профсоюзам. Конец Леху Валенсе. Все надежды на либерализацию режима рухнули. Кляпы и комендантский час – вот отныне будни Польши.
Вчера Кристина так ревела, что я позволила ей позвонить матери из дома – «вашу»-то будку еще не починили… А лично мне захотелось открыть шампанское: падение Солидарности вполне может стать, наконец-то, хорошим поводом, чтобы соплячка вернулась к своим.
Изучая фото на стене ее комнаты, я сообразила, что у Валенсы такой же взгляд, как у тебя. Никогда раньше не замечала. Ну почему она влюбилась в мужика, который в отцы ей годится? Эдипов комплекс, перенесенный на кого-то другого, или что-то в этом роде? А этот Ярузельский, со своей плешивой, как лампочка, башкой, сальной кожей и огромными очками мне отвратителен. У некоторых морда действительно соответствует их должности. В общем, ты же знаешь, политика меня не интересует. Мне даже от нашей дурно становится. Что уж говорить о другом конце света…
В порядке исключения девчонка отвезла детей в школу на машине: захотела поболтаться по городу, чтобы проветрить голову. Я пользуюсь этим, раз у меня сегодня выходной. Роюсь в ее вещах. Мне стыдно, но я роюсь. И ничего не нахожу.
Я сажусь на ее постели, думая, сколько раз вы трахались здесь, потом царапаю себе кожу, чтобы болело в другом месте.
Должны же где-то быть ощутимые доказательства вашей связи. Обязательно. Хотя бы ваши летние фото, записочки, быть может. Подарки, которые ты ей делал, безделушки, привезенные из твоих поездок… Но ничего не нахожу, кроме ее колготок, лифчиков и всех этих кружавчиков, которые ты срываешь, жрешь, лижешь и что там еще, откуда мне знать.
Я думаю об этом, пишу – и все начинается снова.
Ненависть. Ожог.
Я не чувствую вины за свои дурные мысли, дурные поступки. Всегда есть две версии одной и той же истории, но ни одна из них меня не устраивает. Так что будем судить по-своему.Когда она вернется, я приготовлю отвар. «Вот, выпей-ка, малышка, тебе это пойдет на пользу. Твоя страна выкарабкается, вот увидишь. Твой Герой в тюрьме, но ведь не умер же. Пока живешь – надеешься!» Она осушит слезы, и мы чокнемся нашими чашками с отваром – за Леха Валенсу.
Она выпьет. Я – нет.
Проснувшись этим утром, я не сразу сообразил, где нахожусь. Поначалу мне показалось, будто я в Париже, в комнате детей, с мансардными окнами над головой и огромной темной балкой поперек потолка. Потом увидел Клер рядом с собой; нижняя часть ее тела была замотана в одеяло. Когда я засыпал, она была нагая и вся в поту, скользкая, как рыба, но зачем-то надела майку.
Первый физический контакт меж двумя незнакомыми телами обычно оборачивается катастрофой, отсюда и ограниченный интерес к нему моей юношеской сексуальности. Даже с тобой, Кора, первый раз вышел довольно корявым; мы были совершенно пьяны, а на тебе было это немыслимое платье с зашнурованным лифом, красивое, конечно, но как же адски трудно было его снять! Однако с Клер все произошло плавно, просто и естественно, как купание в озере с идеальной температурой под безупречными небесами летнего дня. Только теперь я сообразил, что у нас это был не первый раз. Но прошло пятнадцать лет, наши тела и наши души обновились. Мы стали сегодня другими людьми, включая наружность. Лежа без движения, я все раздумывал –
– Эй, – сказал я.
– Эй, – ответила она.
Думаю, мы улыбались друг другу как два идиота.