Читаем Гонимые полностью

Хоахчин, конечно, права, добрые гости так не делают.

— Не шуми, Хоахчин! — Голос матери был по-прежнему ровным. — Они с дороги, устали, проголодались. В котле не убавилось оттого, что в него заглянули.

— Ты говоришь разумно. Мы целый день не ели, и горло у нас пересохло.

— Да-да, пересохло.

— Заходите в юрту. Она бедна, но по чашке кумысу и архи завсегда найдется. Оружие оставьте здесь. Не подобает в мирное жилище входить с мечом и луком.

— Муж держит при себе жену, воин — оружие. Чтобы не воспользовались другие. — Гость засмеялся.

Послышались шаги. Тэмуджин поспешно прикрыл голову.

— Мама, он наступил на порог[27]! — Это голос Хасара, дрожащий от злости.

— Не кричи, парень, не кричи! Задел невзначай, чего особенного?

— Нет, ты наступил преднамеренно! — закричал Хасар. — Я видел!

— Разве можно принимать угощение в юрте, где тебя встречают криком и бранью? Пошли.

Они возвратились к огню. Мать осталась в юрте, нацедила из бурдюка кумыса. Тэмуджин снова сбросил с головы одежду. Мать приложила палец к губам и вышла.

— Сначала пей сама. Нам, хозяйка, не хочется навсегда уснуть здесь.

— Почему так плохо думаете обо мне?

— Потому, что мы тебя знаем…

— Да-да, Оэлун, знаем, — торопливо подтвердил другой.

— Где твой старший сын, Оэлун?

— Его нет. Он уехал на охоту.

— Мы подождем.

— Зачем он вам?

— Нам он не нужен. Его хочет видеть Таргутай-Кирилтух. Доставим Тэмуджина — получим награду. Нам очень повезло. Мы и вправду возвращались от родичей. Видим — юрта. Почему так далеко от всех кочевий? Не Оэлун ли со своими парнями прячется тут? Подъехали — и верно, ты.

— Тэмуджин сюда не вернется. Вы не получите свою награду!

— Получим. Не вернется — увезем этого крикуна или любого из ребят.

Сбегут — заберем тебя. Так говорил нойон, так мы и сделаем.

— Вы и ваш нойон дикие звери, готовые сожрать себе подобных! В вашей груди не сердце человека — змея, источающая яд!

— Смотри-ка, она ругается.

— Да-да, ругается.

— А ругаться тебе ни к чему. Нойону хочется, чтобы кто-то из вас жил рядом, под боком. Так ему спокойнее. Если что-то затеет ваш род или ваши доброжелатели, заложник отправится к своим предкам, зажимая собственную голову под мышкой. Только и всего!

Тэмуджин до крови закусил губу. Ярость и злоба душили его. Неужели во всей великой степи нет места, где можно укрыться от ненавистного Таргутай-Кирилтуха? Он представил, как его, связанного, везут по раскаленной степи, как будут издеваться Аучу-багатур и Улдай, и противный холодок пробежал по телу. Неужели он позволит снова надеть на шею кангу?

Мать спросила у незваных гостей:

— Постлать вам постель?

Старший засмеялся.

— Э, да ты добрая! Но спать мы поедем в степь. А чтобы вам не вздувалось убегать, всех лошадей уведем с собой. Вот так, хозяйка. Налей еще кумыса.

Мать вошла в юрту, наклонилась над бурдюком так, чтобы закрыть собою дверь. Тэмуджин сел, знаками попросил нож. Она отрицательно качнула головой, еле слышно прошептала:

— Нельзя. Небо отвернется от того, кто прольет кровь человека у порога своего дома.

— Если бы это были…

— Тише! — И громко позвала:

— Хасар, иди помоги мне!

— Ну, что тебе? — Хасар шагнул в юрту, злой, с ожесточенно сжатыми губами.

— Свяжите их! — суровым шепотом сказала мать. — Сейчас. Я уроню чашу — кидайтесь. Тэмуджин — на того, что сидит справа. Хасар с ребятами — на второго.

— Ты чего возишься, хозяюшка?

— Идем.

Тэмуджин подполз к выходу, выглянул. Нукеры сидели спиной к юрте, держали в руках широкие чаши. Тот, что справа, сутулый, с короткими, присоленными сединой волосами, — старший. Это был верный нукер Аучу-багатура, безжалостный и непреклонный исполнитель его воли. Второй был незнаком Тэмуджину. Засаленный воротник халата врезался в его красную, потную шею.

Хасар и ребята стояли чуть в стороне от огня. Хасар им что-то шепнул, и братья испуганно переглянулись. Это сразу же заметил старший нукер.

— Чего шепчетесь?

— Боимся громким разговором помешать вам, — нагло ответил Хасар.

Солнце уже почти село, полосы теней слились в одно целое, лишь кое-где золотились бугры да огненным светом пылали метелки ковыля.

Старший поставил чашу. Мать взяла ее.

— Налить?

— Нет. — Он поднялся, похлопал себя по животу. — Хорошо наелся. Ты дай кумыса нам с собой. И мяса прихватим. — Глянул на Хасара. — Ты, крикливый, поедешь с нами.

Мать уронила чашу, вскрикнула.

В два прыжка Тэмуджин подскочил к нукеру, сцепил на его горле руки, надавил коленом на спину, рванул на себя. Вместе упали на землю. Нукер хрипел, его руки тянулись к рукоятке ножа, но маленькая рука матери опередила, выхватила нож, отбросила в сторону. И тут же с непостижимой быстротой и ловкостью захлестнула петлю сыромятного ремня на правой руке нукера. Подбежала Хоахчин, вдвоем подтянули левую руку, надежно связали.

Тэмуджин разжал пальцы, поднялся. Второй нукер лежал лицом вниз, на нем верхом сидели все четыре брата и скручивали руки за спиной. Никто не произнес ни слова, слышалось лишь хриплое дыхание. Тэмуджин пнул «своего» нукера в бок.

— Вставай!

Перейти на страницу:

Похожие книги

Аламут (ЛП)
Аламут (ЛП)

"При самом близоруком прочтении "Аламута", - пишет переводчик Майкл Биггинс в своем послесловии к этому изданию, - могут укрепиться некоторые стереотипные представления о Ближнем Востоке как об исключительном доме фанатиков и беспрекословных фундаменталистов... Но внимательные читатели должны уходить от "Аламута" совсем с другим ощущением".   Публикуя эту книгу, мы стремимся разрушить ненавистные стереотипы, а не укрепить их. Что мы отмечаем в "Аламуте", так это то, как автор показывает, что любой идеологией может манипулировать харизматичный лидер и превращать индивидуальные убеждения в фанатизм. Аламут можно рассматривать как аргумент против систем верований, которые лишают человека способности действовать и мыслить нравственно. Основные выводы из истории Хасана ибн Саббаха заключаются не в том, что ислам или религия по своей сути предрасполагают к терроризму, а в том, что любая идеология, будь то религиозная, националистическая или иная, может быть использована в драматических и опасных целях. Действительно, "Аламут" был написан в ответ на европейский политический климат 1938 года, когда на континенте набирали силу тоталитарные силы.   Мы надеемся, что мысли, убеждения и мотивы этих персонажей не воспринимаются как представление ислама или как доказательство того, что ислам потворствует насилию или террористам-самоубийцам. Доктрины, представленные в этой книге, включая высший девиз исмаилитов "Ничто не истинно, все дозволено", не соответствуют убеждениям большинства мусульман на протяжении веков, а скорее относительно небольшой секты.   Именно в таком духе мы предлагаем вам наше издание этой книги. Мы надеемся, что вы прочтете и оцените ее по достоинству.    

Владимир Бартол

Проза / Историческая проза